О.Л.Довгий, А.Е.Махов.
"12 зеркал Пушкина"
Близнецы — Водолеи.
Жуковский Василий Андреевич
(9 II 1783—24 IV 1852) — поэт, один из ближайших друзей Пушкина. На его глазах прошла буквально
вся жизнь Пушкина, начиная с детства, когда Жуковский
познакомился
с мальчиком в московском доме его родителей, до последней квартиры, до
бюллетеней о состоянии здоровья смертельно раненного Пушкина и участия в
посмертном обыске.
Штабс-капитану, Гете,
Грею,
Томсону, Шиллеру привет!
Им поклониться честь имею,
Но сердцем истинно жалею,
Что никогда их дома нет, —
такую записку оставил в
1818 Пушкин на дверях квартиры Жуковского. Водолея действительно никогда дома
нет: он все время у кого-то из друзей, кого-то спасает, за кого-то просит...
Из савана оделся он в
ливрею,
На пудру променял свой лавровый венец;
С указкой втерся во дворец,
И там, пред знатными сгибая шею,
Он руку жмет камер-лакею...
Бедный певец! —
Эту эпиграмму,
написанную Скорпионом — А. Бестужевым, долго приписывали Пушкину, что показывает
полное непонимание как Пушкина, так и Жуковского. Пушкин никогда не смог бы так
написать о Жуковском: он его слишком хорошо знал и понимал. И
нельзя забывать еще одного слова: любил. Ну да, бесхарактерный, податливый,
«ненавистного ему человека не существовало» — но таков уж Водолей: «хрустальная
душа», «всегда и во всем неземной», «чистоты душевной совершенно детской, доверчивый
до крайности, потому что не понимал, чтобы кто был умышленно зол». Конечно, неземной — кому еще придет в
голову положить в основу своего существования идею «любовной дружбы», кто еще
уступит другу
возлюбленную и напишет при этом:
Любовь друзей не
раздружит.
Сим несозревшим упованьем,
Едва отведанным душой,
Подорожу ль перед тобой?
[1]
Для Водолея
дружба превыше всего, и уж, конечно, превыше любви: ведь любимая женщина, как
ни крути, требует, чтобы ее одну предпочли всем, ради нее отказались от всех
(что для Водолея совершенно невозможно), а дружить можно со всеми. Настолько со
всеми, что неразборчивость Жуковского вызывает тревогу даже у близких друзей.
Но Водолея это совершенно не трогает. Дружить — и помогать друзьям. Правда,
бывает и так, что помощь оказывается во вред: Водолей ведь не задумывается о
реальных обстоятельствах, о действительных желаниях того, кому он помогает, он
все воспринимает под соусом вечности — увы! и Пушкину не раз случалось страдать
от «всегда и во всем неземной» деятельности Жуковского.
Вот несколько
примеров. Весной 1825 Близнецы решают вырваться из Михайловской тюрьмы и обращаются
с письмом к Александру I с просьбой отпустить за границу для лечения аневризма. Конечно, аневризм лишь
предлог, — но Жуковский
все понимает буквально, тут же вмешивается со
своей помощью и предлагает искусного врача в Риге. В досаде Пушкин пишет ему:
«Вот тебе человеческий ответ: мой аневризм носил я 10 лет и с Божией помощию
могу проносить еще года три. Следственно, дело не к спеху, но Михайловское
душно для меня. Если бы царь меня до излечения отпустил за границу, то это было
бы благодеяние, за которое я бы вечно был ему и друзьям моим благодарен». Жуковский
снова не понимает и продолжает заботиться об
аневризме: предлагает помощь Мойера, приглашая его приехать в Псков для
совершения операции — и Пушкину приходится писать вежливое письмо врачу с
отказом от его услуг, а в письмах к друзьям поэт горько сетует на неуклюжее
вмешательство Жуковского, погубившее весь замысел.
Или история с
просьбой Пушкина об отставке в 1834 и бурная деятельность Жуковского по предотвращению этой отставки,
которая могла бы спасти Пушкина, — уступая Жуковскому, Пушкин остается там, где ему нечем дышать,
пишет Бенкендорфу «сопливое», по собственному выражению, письмо с извинениями
и просьбой не давать ходу отставке. А Жуковский
искренне
не понимает Пушкина: для него нет ненавистного человека, — значит, и для
Пушкина так; пусть остается при дворе.
Жуковский
не
может понять, что внешний мир может влиять так, что человек задыхается.
Близнецы задыхаются — Водолей им в этом не верит. В преддуэльной истории он
хлопочет ради Пушкина изо всех сил, но и Геккерна ему жалко — «бедный отец», который силится «отбиться от несчастия, которого одно ожидание
сводит его с ума» (Пушкину,
10 ноября 1836). После смерти Пушкина (кстати, любой нормальный человек, не
Водолей, посетовал бы на Пушкина за то, что своею смертью испортил ему день
рождения) правит его стихи. Можно возмущаться, можно негодовать, гораздо
труднее понять: это Водолей — и здесь ничего не сделаешь.
В переписке
Пушкина и Жуковского довольно мало говорится о поэзии; конечно, Пушкина не
могло не раздражать, что Жуковский в его стихах слышит лишь свое — свою
неизменную христианскую, благочестивую ноту; что прочитав «Демона», он наивно восклицает: «К черту черта! Вот пока твой девиз» (1 июня 1824). И от поучений Жуковского «уважать жизнь», обратиться к «цели», к «высокому» остроумно отмахивается: «Ты спрашиваешь, какая цель у «Цыганов»? вот на! Цель поэзии — поэзия — как
говорит Дельвиг (если не украл этого)» (апрель 1825).
Однако и Пушкин
тут не остался в долгу — ухитрился услышать у задумчивого, медлительного, благочестивого
Жуковского нечто свое — стремительный полет богов по языческому Элизиуму, — и
усилить, развить, присвоить этот мотив. Сравните эти ритмы и интонации:
Полетела в тихом свете,
С обновленною красой,
В дол туманный, к тайной Лете;
Мнилось, легкою рукой
Гений влек ее незримый;
Видит мирные луга;
Видит Летою кропимы
Очарованны брега.
В ней надежда, ожиданье;
Наклонилася к водам,
Усмиряющим страданье...
Лик простерся по струям...
Жуковский,
«Элизиум»
Мчатся, облаком одеты;
Видят вечные луга,
Элизей и томной Леты
Усыпленные брега.
Там бессмертье, там забвенье,
Там утехам нет конца...
Пушкин, "Прозерпина"
Знаменитое
пятистишие «К
портрету Жуковского» (1818) показывает,
как глубоко Пушкин понимал Жуковского уже в юности:
Его стихов пленительная
сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль,
И резвая задумается радость.
Жуковский и в
вечности останется Водолеем: полюбит всех, будет дружен со всеми, постарается
угодить всем — и «младости», и «печали», и «радости»...
