ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Львы.

Вяземский Петр Андреевич

(23 VII 1792—22 XI 1878) — один из близких друзей Пушкин а. С Вяземским Пушкин познакомился в раннем детстве в родительском доме. «Язвительный поэт, остряк замысловатый», сумевший занять душу даже Тане Лариной, подсевши к ней ненароком, был свидетелем всей жизни Пушкин а. Вяземский — праздник для Астролога, ибо он — яркий пример куспида, астрологической двойственности.

Судьба свои дары явить желала в нем,
В счастливом баловне соединив ошибкой
Богатство, знатный род с возвышенным умом
И простодушие с язвительной улыбкой —

это написано в 1820. Тут, пожалуй, ключевое слово — «соединив». Соединив в одном человеке Льва и Рака и дав его Близнецам в близкие друзья — соединив с Близнецами на всю жизнь.

Сам Вяземский свою куспидность чувствовал прекрасно и даже высказался несколько раз весьма астрологично: «Я умом, сердцем, помышлениями, тоскою — в делах, а между тем Булгарин лжет на меня, как на мертвого. Докажу ему, что лев (курсив мой — Астролог), хотя и убит во многом, но еще не околел»  [1] ; «Скажи поэту Пушкину, что ему непременно должно высечь мстительным стихом мерзавца Каченовского. Моя плеть здесь совсем развилась и стала мочалка... У меня была мысль написать ему самому послание о зависти, но чорт знает, сижу, как рак (курсив мой — Астролог) на песке»  [2] .

Пока был жив Пушкин, Вяземский был Львом: хитрые Близнецы не хотели еще умножить число Раков и умело усыпляли Рака в Вяземском. Благо до Пушкина над Львом в Вяземском долго работали другие Близнецы — Батюшков и А. М. Пушкин . Кстати, с руки Вяземского (предоставляем читателю судить, какой своей ипостаси он выступил в этот раз — Астролог) возникла еще в 1816 тема безумия Батюшкова, которое станет объективной реальностью гораздо позднее: «Овидий-капуцин Батюшков здоров, то есть не очень здоров и телом и душою: в носу насморк и в сердце и в уме то же. Он скоро будет посажен в желтый дом моим состраданием»  [3] .

Правда, и при жизни Пушкина Вяземскому приходилось доказывать, что он лев, — отсюда нарочитая грубость его шуток и острот (нигде нет стольких апелляций к сортирной теме, как в письмах Вяземского). Вяземский сам сознавал это: «У меня есть в голосе и в обычае какие-то порывы пиндарического сквернословия. Это от избытка веселости, которая упряталась в чулан неблагопристойности»  [4] .

«Упрятать в чулан» — Астролог без труда распознает тут характерный Раковый жест, знакомый уже по Николаю I: спрятать, удержать при себе... Пушкин так старался не дать заснуть Льву в Вяземском, — но и при Пушкине Рак давал себя часто знать. Например, такой характерный эпизод: «В избе, которую уступил мне Милорадович, нашел я кошку. Я к этому животному имею неодолимое отвращение (в противоположность Пушкину! — Астролог). Перед тем, чтобы лечь спать, загнал я ее в печь и крепко-накрепко закрыл заслонку. Не знаю, что с нею после было: выскочила ли она в трубу, или тут скончалась. Нередко после совесть напоминала мне это зверское малодушие»  [5] . Снова любимый жест — просто взял и «упрятал в чулан»!

Но с другой стороны: «Тургенев  отправился третьего дня вечером с телом Пушкина и с жандармским капитаном для погребения в монастыре Святые Горы. Не до смеха было, а нельзя нам было воздержаться от смеха, глядя на Тургенева и на сборы его дорожные»  [6] . Рак бы таких слов никогда себе не позволил бы. Близнецы в момент прощания друзей с «ими брошенным телом» хотели, чтобы «остряк замысловатый» явил свою львиную циничность и насмешливость, — и тут Лев в Вяземском не отказал.

При жизни Пушкина Вяземский, несомненно, — литературный союзник в борьбе против всяческих врагов, первый советчик в делах личных (даже если никто не просил совета), психолог и сердцевед. Но он же — и строгий судья Близнецов, особенно после их смерти.

«Стихи Пушкина прелесть! точно свежий, сочный, душистый персик! Но мало в них питательного...» (А. А. Бестужев у, 20 января 1824); «Онегин хорош Пушкиным, но, как создание, оно слабо» (А. И. Тургеневу, 18 апреля 1828  [7] ). «Несмотря на мою дружбу к нему, я не буду скрывать, что он был тщеславен и суетен. Ключ камергера был бы отличием, которое бы он оценил...» (вел. кн. Михаилу Павлович у, 14 февраля 1837  [8] ). Уж не думал ли Вяземский, что Пушкин завидовал его, Вяземского, камергерскому ключу? «Любезный Вяземский , поэт и камергер...»

...И Пушкин, в юности греховной
К нему [Байрону] подделавшись, хромал,
Пока, не сбросив гнет условный,
Сам твердым шагом зашагал...

Тяжеловатая моралистичность... Осуждал он и взгляды Пушкина на Россию, его «патриотическую щекотливость», — так громко осуждал, что сам Пушкин вынужден был извиняться за друга-западника: «он человек ожесточенный, aigri, который не любит Россию, потому что она ему не по вкусу...»  [9] . Павел, сын Вяземск ого, вспоминает «ненапечатанный монолог обезумевшего чиновника перед Медным Всадником», «содержащий около тридцати стихов», который хранился в бумагах отца, но исчез, — «весьма может быть потому, что в монологе слишком энергически звучала ненависть к европейской цивилизации»  [10] . В какой чулан, за какую заслонку был «убран» нежелательный антизападнический монолог?

Вечером накануне дуэли княгиня Вера Федоровна уже знала о ней; она и ее собеседники ждали князя Вяземского, чтобы решить, что делать, — ждали почти до утра, но князь где-то засиделся... На погребальном выносе Пушкина из Конюшенной церкви «рыдающий князь Вяземский лежал простертый на церковном полу»  [11] .

Вообще после смерти Пушкина Рак очень быстро оттеснил Льва: «Я человек прошедшего, человек прошедший, а не человек грядущего ни в сердечном отношении, ни в политическом. Мое грядущее одна смерть, а жизни в нем уже нет ни в каком отношении. Вот разница моя с тобою: я сижу при элегии и даже при эпитафии, а ты все еще в дифирамбах обретаешься», — напишет Вяземский 31 декабря 1842 А. И. Тургеневу  [12] (как это напоминает стенания куспидного Кюхли! — Астролог). Овен-Тургенев так и останется при огненных дифирамбах, а «покойник» Вяземский через три года сможет и ему написать эпитафию. Сам же он проживет еще не одно десятилетие. «В России нужно жить долго» — Лев бы так не сказал, а если бы сказал, то уж точно не сделал бы. А Вяземский  прожил долго; еще успел от Льва Толстого  заслужить отзыв: «Дура Вяземский » — как похоже на дряхлых, переживших свой век Державина, Горчакова!