О.Л.Довгий, А.Е. Махов.
"12 зеркал Пушкина"
Близнецы — Овны.
Раевский
Владимир Федосеевич
(28 III 1795—20 VII 1872) — майор 32-го егерского полка 16-й дивизии
(М. Ф. Орлова), член Союза благоденствия, Южного
общества и масонской ложи «Овидий» (вместе с Пушкиным), поэт. Был прозван
«первым декабристом», так как был арестован за агитацию в армии уже 6 февраля
1822.
Раевский стоял
во главе солдатских школ в Кишиневе (где и общался с Пушкиным в 1821—1822), сам
вел уроки чистописания и любил диктовать солдатам фразу: «Раздался звук
вечевого колокола, и вздрогнули сердца в Новгороде»; или же просто — отдельные
слова: «Самовластье, Воля, Свобода, Конституция, Равенство»
[1]. Наверно, предполагалось, что у солдат
возникнет на это слова положительный рефлекс...
Но не только
солдатам диктовал Раевский — диктовал он (как истинный Овен, обожающий поучать
— Астролог) и Пушкину:
...Оставь другим певцам
любовь:
Любовь ли петь, где брызжет кровь?
«К друзьям в
Кишинев»
Пушкин начал
было писать сочинение на заданную тему о вечевом колоколе — любимую тему декабристов
(поэму «Вадим»), но бросил — в отличие от вверенных Раевскому солдат, у него
под диктовку не очень получалось. Зато полезную информацию, исходившую от серьезного
и образованного майора, жадно усваивал, не обращая внимания на сопутствовавшие
насмешки: в беседах «с В. Ф. Раевским Пушкин хладнокровно
переносил иногда довольно резкие выходки со стороны противника и, занятый
только мыслью обогатить себя сведениями, продолжал обсуждение предмета», —
свидетельствовал Липранди
.
Однажды Пушкин
совершил поступок, который высоконравственный «спартанец», как называл Пушкин
Раевского, в ином случае осудил бы: подслушал один разговор у Инзова. Речь шла,
однако, о грядущем аресте Раевского, и Пушкин предупредил друга за день — тот
успел сжечь бумаги. Из крепости Раевский взывал к Пушкину:
Воспой простые предков
нравы,
Отчизны нашей век златой,
Природы дикой и святой
И прав естественных уставы...
«К друзьям в
Кишинев»
«Отчизны нашей
век златой» — конечно, все та же новгородская вольность; но с Вадимом и Новгородом
у Пушкина отношения не сложились, и он начинает другой ответ Раевскому, где
издевательски-озорно выворачивает его понятия:
Ты прав, мой друг, —
напрасно я презрел
Дары природы благосклонной;
Я знал досуг, беспечных муз удел,
И наслажденья лени сонной...
Раевский под «природой»
понимает уж конечно, не «досуг» и не «наслажденья лени» — для него природа
означает свободу и естественные, от Бога данные права человека; но Пушкин
делает вид, что не понимает: он показывает Раевскому, что для него то же слово
значит совсем иное. «Бреду своим путем: Будь всякий при своем».
А когда в
другом, не менее настоятельном послании, Раевский сурово вопрошает:
Что составляло твой
кумир —
Добро иль гул хвалы непрочной? —
«Певец в
темнице»
Пушкин в своем ответе,
по сути дела, смиренно сознается: увы, если и не «гул хвалы», то удовлетворение
самолюбия:
Не тем горжусь я, мой
певец,
Что привлекать умел стихами
Вниманье пламенных сердец,
Играя смехом и слезами...
...Не тем, что у столба
сатиры
Разврат и злобу я казнил,
И что грозящий голос лиры
Неправду в ужас приводил...
...Иная, высшая награда
Была мне роком суждена —
Самолюбивых дум отрада!
Мечтанья суетного сна!..
Здесь уже
прочитывается любимая пушкинская мысль о том, что высшую награду человек
находит в самом себе, и звучит уже интонация стихотворения, которое будет написано
через четырнадцать лет, — сравните: «иная, высшая награда» — «иная, лучшая
потребна мне свобода»; «самолюбивых дум отрада» — «себе лишь самому служить и
угождать...»
Раевский бы
этого не понял, и Пушкин оставляет оба своих послания незавершенными (а в
сущности, второе из них он и завершит в стихотворении «Из Пиндемонти»).
Как ни
восхищался Пушкин стойкостью «спартанца» во время допросов и шестилетнего
заключения, но на свидание с Раевским в Тираспольскую крепость, когда представилась
такая возможность, не поехал. Пушкинисты ломают голову, почему. Да зачем?
Послушать еще громких слов и наставлений? Мало он их слышал! Нет уж, не надо:
Овном можно восхищаться, но лучше делать это на расстоянии: вблизи можно не
выдержать высоты патетической ситуации и скатиться в иронию — а Овен этого не
поймет и не простит, так что лучше уж на расстоянии... Чтобы спустя годы после
смерти Пушкина Раевский, с честью прошедший все невзгоды и написавший
о них массу стихов, мог сказать: «Пушкина я любил по симпатии и его любви ко
мне самой искренней. В нем было много доброго и очень мало дурного... О смерти
его я очень, очень сожалел» — так ведь действительно лучше!
А сосланный в
Сибирь Раевский и там устроил школу для крестьянских детей: интересно, что он
им диктовал?
