ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е.Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Весы.

Веневитинов Дмитрий Владимирович

(26 IX 1805—27 III 1827) — четвероюродный брат Пушкина, поэт и критик, один из основных организаторов и участников «Московского вестника», фактический глава «любомудров»; один из тех,

Кому небесное — родное,
Кто сочетает с сединой
Воображенье молодое
И разум с пламенной душой

К. И. Герке , 1824

Знакомый Весовый мотив, — заметит тут Астролог: — «О ты, который сочетал...» Слово «сочетал» очень органично для Весов, которым всегда хочется все и всех примирить.

«Открытая душа Веневитинова была вполне ценима его друзьями. Его блестящее остроумие, не везде одинаково настроенное, но всегда удачно разыгрывавшееся в близком приятельском кружке, много оживляло систематические заседания молодых людей. Замечательная физическая красота, выразительные карие глаза и звучный голос довершали очаровательность Веневитинова во всяком обществе»  [1] .

 Этот «юноша дивный» (Погодин   [2] ) был «любимцем, сокровищем всего ... кружка».

В 1825 Веневитинов выступил в «Сыне Отечества» с разбором статьи Н. А. Полевого о «Евгении Онегине», напечатанной в 5 № «Московского Телеграфа» за 1825. Многое в этом разборе могло показаться симпатичным Пушкину: и отказ сравнивать Пушкина с Байроном (Пушкину давно надоело это опостылевшее сравнение), и протест против попыток судить о всем романе по одной лишь первой главе «Онегина...», и, наконец, остроумные издевки над неловкостью Полевого-критика, которая и самого Пушкина так всегда забавляла: «Его рецензия сама собою и, кажется, без ведома автора лилась из пера его, — но вот камень преткновения. Порыв его остановился: для рецензента стихотворений Пушкина где взять ошибок?»

«Еще живши в Тригорском, Пушкин узнал Веневитинова по разбору первой песни «Онегина», написанному им в виде протеста против критики «Телеграфа». По приезде в Москву, Пушкин с живостью, так ему свойственной, объявил С. А. Соболевск ому ... свое желание познакомиться с автором. «Это единственная статья, — говорил А. С., — которую я прочел с любовью и вниманием. Все остальное — или брань, или переслащенная дичь» (А. П. Пятковский  со слов А. В. Веневитинова  [3] ).

«9 сентября 1826. Пушкин приехал! Ехать к нему, убедил Веневитинова. Он поехал одеваться. Я оделся. Воротился и отговорил (что за поклонение, как примет и проч.)» (Погодин, Дневник)

И все же знакомство состоялось. 10 сентября 1826 Веневитинов слушает у Соболевского, как Пушкин читает «Бориса Годунова». Веневитинов в восхищении. Пушкин предлагает издавать журнал, с обычной самоиронией говоря: «кого бы редактором, а то меня с [Вяземским] считают шельмами»  [4] .

Веневитинов — прирожденный журналист; он прекрасно знает, как нужно вести журнал, дает квалифицированные советы редактору-Погодину, которому подчас не хватает блеска, фантазии и изобретательности. В частности, он постоянно направляет Погодина, как тому следует вести себя с Пушкиным (Погодин, как и подобает Скорпиону, несколько тушуется перед Близнецами — а Весы не тушуются — Астролог): «Пиши к нему чаще; ты имеешь на это полное право, купленное и твоим знакомством и 10 тыс. рублями. Вообще опояшься твердостью и решимостью, необходимою для издателя журнала» (Погодину, 19 декабря 1826).

Веневитинов считает, что с Пушкиным надо держаться построже: «Попугай Пушкина, надобно, чтобы в каждом номере было его имя, подписанное хоть под немногими строчками» (Соболевск ому, 14 декабря 1826). (Кто из них старше? Весы, конечно! Близнецы — вечные дети, и их никогда не грех поучить — Астролог.)

В послании 1826 Веневитинов советует Пушкину, кого именно ему следует воспеть:

Но ты еще не доплатил
Каменам долга вдохновенья:
К хвалам оплаканных могил
Прибавь веселые хваленья.
Их ждет еще один певец...
Наставник наш, наставник твой,
Он кроется в стране мечтаний,
В своей Германии родной.

«Если бы покойник Байрон  связался браниться с полупокойником Гете, то и тут бы Европа не шевельнулась, чтоб их стравить, подразнить или окатить холодной водой», — писал Пушкин А. А. Бестужеву 29 июня 1824, как бы одновременно и заранее откликаясь и на призыв Вяземского воспеть поэтическую смерть Байрона, и на будущий призыв Веневитинова «доплатить каменам долг вдохновенья».

Пушкину в Весовых высях холодновато («Бог видит, как я ненавижу и презираю немецкую метафизику»), случалось ему и сердиться без причины на Веневитинова («Милый мой, на днях, рассердясь на тебя и на твое молчание, написал я Веневитинову суровое письмо», — Дельвиг у, 2 марта 1827; конечно, Веневитинов тут ни при чем, просто долго не было письма от Дельвига). Но несмотря на все это, Пушкин охотно общается с кругом «любомудров» (там ведь все комфортные для него знаки, а ему, только вернувшемуся из ссылки, так нужна положительная энергия! — Астролог), да и самого Веневитинова любил. «О глубокой симпатии Пушкина к Веневитинову мне говорил Соболевский... В личности Ленского Пушкин хотел воплотить некоторые черты Веневитинова», — свидетельствует А. П. Пятковский   [5] .

Веневитинов, конечно, знал об этом, и, не имея ничего против, сам часто мыслил себя и своих знакомых в категориях пушкинского романа: «Припоминаю теперь, что вы заранее подсмеивались над нашей совместной жизнью с Хомяковым. А вот, если б вы нас увидели, то сознались бы в своей ошибке. Хотя мы и отличаемся друг от друга, как Онегин и Ленский, — все идет прекрасно» (С. В. Веневитинов о й, 16 дек. 1826).

Ничто так не поможет нам «заметить разность» между Веневитиновым и Пушкиным, как стихотворение «Моя молитва», написанное в 1826, почти одновременно с пушкинским «Пророком». Веневитинов словно бы пишет «Антипророка» — педантично, по пунктам опровергает пушкинское стихотворение (возможно, он и в самом деле знал уже «Пророка», когда писал свою «Молитву»?)

Души невидимый хранитель,
Услышь моление  мое!
Благослови мою обитель
И стражем стань у врат ее...
...Всегда надежною броней
Пусть будет грудь моя одета,
Да не сразит меня стрелой
Измена мстительного света.
Не отдавай души моей
На жертву суетным желаньям;
Но воспитай спокойно в ней
Огонь возвышенных страстей.
Уста мои сомкни молчаньем,
Все чувства тайной осени,
Да взор холодный их не встретит,
Да луч тщеславья не просветит
На  незамеченные дни.
Но в душу влей покоя сладость,
Посей надежды семена,
И отжени  от сердца радость:
Она — неверная жена.

У Пушкина — грозный «шестикрылый серафим»; у Веневитинова — ласковый и нежный «души невидимый хранитель». У Пушкина пророк «влачится» в неуютной, малопригодной для жизни пустыне — у Веневитинова поэт сидит в благоустроенной «обители». У Пушкина серафим бесцеремонно нарушает уединение пророка в пустыне — у Веневитинова «хранитель» встает стражем охранять покой поэта. У Пушкина серафим рассекает мечом грудь поэта — у Веневитинова «хранитель», напротив, одевает ее броней. У Пушкина в грудь вложен «угль, пылающий огнем» — болезненная операция! — у Веневитинова в груди тоже горит «огонь возвышенных страстей», но этот огонь «спокойно воспитан», и ничего мучительного в нем нет. Серафим открывает, обостряет все чувства — «хранитель» «осеняет» их «тайной». Серафим отверзает уста пророка — «хранитель» «смыкает» уста поэта «молчанием». И наконец, в душу пушкинского пророка нисходит глагол Бога, который гонит его по морям и землям, — а в душу веневитиновского поэта вливается «покоя сладость».   

Тема смерти, посмертного существования — любимая и у Близнецов, и у Весов, но как по-разному подходят они к этой теме:

Войду невидимо и сяду между вами —

«Андрей Шенье»

как видим, пушкинский призрак дружественен и деликатен. У Веневитинова же мщенье, укор — любимое оружие при жизни, и его же они вожделеют и после смерти.

...И если памятью преступной
Ты изменишь... Беда с тех пор!
Я тайно облекусь в укор;
К душе прилипну вероломной,
В ней пищу мщению найду,
И будет сердцу грустно, томно,
Но я, как червь, не отпаду.

«Завещание».

Близнецам не пришло бы в голову явиться после смерти в устрашающем образе «червя»...

Веневитинов предчувствовал свою раннюю смерть и «незадолго до своей смерти, в разговоре с одной молодой женщиной, мечтал о том, в каком виде предстанет он к ней из-за гроба...»  [6] .

Говоря о ранней смерти Веневитинова, обычно приводят его пророческие строки:

Судьба в дарах своих богата,
И не один у ней закон:
Тому — процвесть развитой силой
И смертью жизни след стереть.
Другому — рано умереть,
Но жить за сумрачной могилой...
...Сбылись пророчества поэта,
И друг в слезах с началом лета
Его могилу посетил...
Как знал он жизнь! как мало жил!

1827.

Все так: в интуиции Весам никто не отказывает; но мы скажем о другой шутке Судьбы.

Веневитинов не любил шума, толпы, суеты, беспорядка, бродячей жизни — а любил замкнутость, уединение, покой и тишину. «У него [Веневитинова] в 24-х часах, из которых составлены сутки, не пропадает ни минуты, ни полминуты. Ум и воображение и чувства в непрестанной деятельности... Он или пишет или бормочет новые стихи... Он редко читает, гулять никогда не ходит, выезжает только по обязанности» (Ф. Хомяков — А. С. Хомякову, 3 декабря 1826). Скоро ему придется выехать из Петербурга в Москву по обязанности.

 «До сих пор я веду здесь бродячую жизнь, что мне совсем не подходит по нутру» (С. В. Веневитинов ой, 18 ноября 1826). «Сегодня переезжаю на квартиру, которая будет моей пустынею» (Погодин у, 17 ноября 1826).

Менее чем через 4 месяца он действительно переедет на квартиру: «Кусты акации густою стеной защищают с севера и юга огороженную железной решеткой площадку, на которой похоронен столь рано скончавшийся поэт»  [7] . Сбылись мечтания его «Молитвы» — и грудь «броней оделась», и «уста сомкнулись молчанием»... Могила в Симоновом монастыре — это действительно место, где никто не мог потревожить столь любезного Веневитинову одиночества: «густая стена», «железная решетка» — надежная защита, но — увы! — не вечная. Веневитинову придется и после смерти вести ненавистную бродячую жизнь. И расстаться с талисманом: через сто лет после его кончины неутомимые музейные работники вскроют его могилу и снимут с пальца перстень, подаренный Зинаидой Волконск ой. А Пушкин своих талисманов с собой в могилу не брал — никто их и не отберет и с мертвого пальца не снимет.

 «Я рассказала Пушкину о моей скорби, когда я получила от Хомякова его посмертное изображение. Пушкин слушал мой рассказ внимательно, выражая только по временам досаду, что так рано умер чудный поэт», — вспоминает А. П. Керн. «Как дали вы ему умереть?» — горестью говорил Пушкин  [8] . Пройдет 10 лет и — «Пушкин умер! Яковлев! Яковлев! Как мог ты допустить это?»

2 апреля 1827 Пушкин  и Мицкевич  провожали гроб Веневитинова и плакали об нем. Дельвиг  писал Пушкину: «Знаю, смерть его должна была поразить тебя. Какое соединение прекрасных дарований с прекрасной молодостью!» Именно Дельвиг, с которым Веневитинов, был очень дружен и с которым они частенько, сидя на диване «пели и кидали друг в друга стихами»  [9] , написал ему замечательную эпитафию:

РОЗА

Дева, не плачь! я на прахе его в красоте расцветаю.
Сладость он жизни вкусив, горечь оставил другим;
Ах! и любовь бы изменою душу певца отравила!
Счастлив, кто прожил, как он, век соловьиный и мой!

Менее двух лет назад Веневитинов сравнивал «Онегина» с «новым прелестным цветком на поле нашей словесности», — а теперь цветок расцветает на его прахе... Пушкину тут было нечего добавить.