ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Тельцы.

Пушкин Василий Львович

(8 V 1766—2 IX 1830) — дядя Пушкина; поэт, автор нашумевшей поэмы «Опасный сосед» о похождениях в борделе; член «Арзамаса». Вот уж Телец так Телец — скажет тут Астролог: душа общества, неистощим на каламбуры, остроты, шутки; а какой бонвиван! «Парижем от него так и веяло, — вспоминает Вяземский  о воротившемся из Парижа арзамасском старосте. — Одет он был с парижской иголочки с головы до ног; прическа а la Titus углаженная, умасленная древним маслом... В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать голову свою». Правда, не отличался быстротой разума, что неблагодарный племянник подметил довольно быстро. Уже в 1817, на автографе оды «Вольность», подаренном Н. Тургеневу, он припишет, поясняя «непонятное» место: «Наполеонова порфира... Замечание для В. Л. П. моего дяди (родного)» — намек на пресловутую недогадливость Василия Львовича. Позднее выразится совсем ясно: «Дядя прислал мне свои стихотворения — я было хотел написать об них кое-что ... да невозможно; он так глуп, что язык не повернется похвалить его» (Вяземскому, 6 февраля 1823).

Зять Василия Львовича Сонцов  говорил, что у него есть в мире три привязанности: сестра его Анна Львовна, князь Вяземский  и однобортный фрак, который Василий Львович  выкроил из старого сюртука по новомодному покрою. Как видим, племянник в число наисильнейших привязанностей не вошел, хотя для его воспитания дядя все равно сделал немало. И с поэзией знакомил (а племянник уже в одиннадцать лет знал лучшее и непечатное творение дяди — «Опасного соседа»); и в Петербург повез в Лицей определять (а что сто рублей прокутил, данных племяннику на орехи, — так, во-первых, дала любимая моя Анна Львовна , 12-й мне Знак, — так что, можно сказать, мне дала, а во-вторых, за поездку с таким племянничком мне бы и побольше премия полагалась!); и навещать его в Лицей ездил; и приветствовал его юношеские творения: «Племянник мой совершенный урод. Он теперь пишет новую поэму...» (Вяземскому, 16 мая 1818  [1] ); и в «Арзамас» допустил... Сам ведь племянник признавался:

Мой дядюшка-поэт
На то мне дал совет
И с музами сосватал...

(«К Дельвигу» )

или:

Я не совсем еще рассудок потерял
От рифм бахических — шатаясь на Пегасе —
Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад.
         Нет, нет! вы мне совсем не брат:
         Вы дядя мне и на Парнасе.

Наконец, не слишком выговаривал ему за юношеские грехи; верил, что «необузданная ветреность пройдет, а талант его и доброе сердце останутся при нем навсегда» (Вяземскому, 23 сентября 1820).

А он? Этот нахал осмеливается возомнить, что гениальную поэму потомки припишут ему, как приписывают все недозволенные стихи: «Желаю счастия дяде... скоро ли выйдут его творенья? все они вместе не стоят Буянова; а что-то с ним будет в потомстве? Крайне опасаюсь, чтобы двоюродный брат мой не почелся моим сыном — а долго ли до греха» (Вяземскому, 2 января 1822); вести себя прилично не умеет; добра не помнит (тетенька его сестре 15 000 оставила, а он какую гадость на ее смерть написал!); стихи противные правительству пишет (ведь могут подумать, что это Василий Львович  написал, — «Нет, я об нем ничего не знаю, мы даже не переписываемся»: Телец, — скажет Астролог, — в минуту опасности спасает прежде всего себя, даже если придется походя затоптать других — что же поделаешь? Кстати, и племянничек как-то в письме к своему любимому пересмешнику-Вяземскому отрекся от дяди: «Отрекаюсь от Василья Львович а; отречешься ли от Воейкова?» — вот где цинизм-то!). А еще он насмехается: «Смерть моей тетки fretillon [резвушки] не внушила ли какого-нибудь перевода Василию Львовичу? нет ли хоть эпитафии?» (Вяземскому, 29 ноября 1824);

Писатель нежный, тонкий, острый,
Мой дядюшка —

Из письма к Вяземскому, сентябрь 1824

а под конец и вовсе ставит на дяде крест: «посредственный, как Василий Львович » (Вяземскому, 28 января 1825). Прав был Василий Львович, когда однажды горько заметил про Близнецовые потехи :

Их дружество на ненависть похоже! —

правда, это об однофамильце, Алексее Михайловиче Пушкине, — но вообще где ему, бедному, было выжить, когда столько Близнецов демонстрировали на нем свое остроумие! А он так старался идти в ногу со временем, «тонко» понимать творения племянника... В последние два года жизни он пишет поэму «Капитан Храбров» — подражание «Онегину», переходящее в пародию (или наоборот: пародию, переходящую в подражание?), где дружески трунит над «романтизмом» и его ужасами:

Недавно Ларина Татьяна
Мне подарила Калибана :
Ах, как он интересен, мил!

Между прочим, пресловутый «жук» из седьмой главы, так поразивший критиков, почему-то отнесен Василием Львовичем в разряд романтического могильного колорита:

Сова хохочет, жук жужжит,
И мышь крылатая летает.
И что ж? Могила предо мной
С ужасным треском расступилась...

Не знал дядя, что такое «реализм», и тем более не ведал, что по ночам жуки не жужжат: увы, уж он-то никогда не был «несносным наблюдателем».

Меньше всего соединялся с Василием Львовичем образ воина, страшного своим врагам и героически погибающего на поле брани. Так трудно о нем вспомнить, что он — отставной гвардии поручик (действительно, Тельцу гораздо сподручнее в покое писать стихи, чем в грязи и крови рисковать жизнью — Астролог). Однако Василий Львович был именно таким «воином» — только в битвах литературных. Его литературная воинственность, призывы к кровавой расправе над врагами, — в сочетании с ужасом, который вызывали у него настоящие битвы, кровь и смерть, — служили постоянным поводом арзамасских шуток. Пушкин уже в лицейскую пору рисует дядю в довольно комическом образе воина — и отзвук иронии ощутим уже в этих, внешне пиететных строках:

Тебе, о Нестор Арзамаса,
В боях воспитанный поэт...
...Защитник вкуса, грозный Вот!

Из письма к В. Л. Пушкину, 22 декабря 1816.

Мифологический Нестор созвал ахейские рати в троянский поход — Василий Львович призывал друзей к открытой войне с писателями-архаистами, членами «Беседы...»:

Смеемся мы тайком — они кричат на сцене.
Нет, явною войной искореним врагов!
Я верный ваш собрат и действовать готов...

«К***»

Воинственный пыл Василий Львович сохранил до последних дней жизни. В послании к племяннику 1830 г ., своем последнем стихотворении, он не забывает уязвить Николая Полевого —

                         ...журналист сухой
В журнале чтит себя романтиков главой —

а в приписке издает свой вечный боевой клич: «Я хотел бы, чтобы это послание было достойно такого очаровательного поэта, как ты, и долой глупцов и завистников!»

Но литературная битва может ведь завершиться и смертью самого героя... Василия Львовича хоронили несколько раз. В 1815 ему пришлось отвечать стихами на «шутку» своего родственника-«балагура», Алексея Михайловича Пушкина: «На случай шутки А. М. Пушкина, который утверждал, что я умер»:

Однофамилец мой, я слышу, утверждает,
         Что я оставил белый свет,
Что думать здесь никто о мертвом не желает...

А год спустя Василия Львовича похоронили уже «арзамасцы»: «Да, бедный Пушкин умер в Козельске, — уверял Вяземский  А. И. Тургенева. — Несчастный стих засел у него в горле»  [2] . Узнав, что его считают мертвецом, Василий Львович «чуть не умер от страха» и снова был вынужден доказывать свое существование стихами:

                         Я жив,
И этот слух не лжив  [3] .

После этих стихов фраза «Василий Львович жив» стала казаться не менее забавной, чем фраза «Василий Львович умер»: «Дядя жив, Дмитриев  очень мил» (Пушкин — Вяземскому, март 1830). «Дядя Василий Львович  также плакал, узнав о моей помолвке... На днях он чуть не умер и чуть не ожил. Бог знает чем и зачем он живет» (Вяземскому, 2 мая 1830). В своем экземпляре «Опытов» Батюшкова Пушкин написал по поводу элегии «Умирающий Тасс», которая ему не нравилась: «Это умирающий В<асилий> <Л>ьвович — а не Торквато». Надпись, по-видимому, была сделана до смерти дяди...  [4]

Когда же Василий Львович умер на самом деле («В довершение всех бед и неприятностей только что скончался мой дядюшка Василий Львович. Надо признаться, никогда еще ни один дядя не умирал так некстати. Итак, женитьба моя откладывается еще на полтора месяца» — Е. М. Хитрово, 21 августа 1830), эта смерть опять-таки оказалась не вполне реальной, — скорее гибелью вечного литературного воина в литературной битве, с боевым кличем на устах. «Бедный дядя Василий ! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенин а! и более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre а la bouche! [с боевым кличем на устах]» (Плетневу, 9 сентября 1830). (Астролог заметит мимоходом, что Сергей Львович, еще одни Близнецы, также «легко перенес известие о смерти Василия Львовича»). Правда, именно беспутному племяннику пришлось взять на себя вполне реальные хлопоты и расходы, связанные с похоронами Василия Львович а в Донском монастыре, что «очень расстроило обстоятельства» Пушкина.

Но год спустя литература вновь берет верх над жизнью, — вернее, над смертью: «20 августа, день смерти Василия Львовича, здешние арзамасцы поминали своего старосту вотрушками, в кои воткнуто было по лавровому листу. Светлана  произнесла надгробное слово, в коем с особенным чувством вспоминала она обряд принятия его в Арзамас» (Вяземскому, август 1831). «Дурачим Василья Львовича» (Пушкин — Вяземскому, 27 мая 1826), — дурачим и после смерти.

 В годовщину смерти дядюшки Пушкин написал такие стишки:

Любезный Вяземский, поэт и камергер...
(Василья Львович а узнал ли ты манер?
Так некогда письмо он начал к камергеру,
Украшенну ключом за верность и за веру.) —

Именно так — «Любезный родственник, поэт и камергер» — начиналось послание Василия Львовича к П. Н. Приклонскому, написанное в 1812 и в 1822 вошедшее в единственный поэтический сборник В. Л. Пушкина. Похоже, племянник, при всем пренебрежении к сочинениям дяди, неплохо знал его творчество, и отзвуки этого знания мы ловим порой в его стихах. Сказка Василия Львовича «Людмила и Услад» (1818) заканчивается стихами:

Лжец и сказочник, все то ж.
Знают все, что сказка ложь.

Эти строки отзовутся у Пушкина спустя шестнадцать лет, уже после смерти дяди, в завершающем двустишии его последней сказки:

Сказка ложь, да в ней намек!
Добрым молодцам урок.

В басне «Великодушный царь» (1815) Василий Львович рассказывает о монархе, который дарует жизнь злодею, хотя прекрасно знает, что его раскаянье мнимое. Однако неприятная правда этого странного монарха не интересует:

«В жестокой правде нет отрады никакой —
И благотворну ложь я ей предпочитаю».

Пушкин в «Герое» словно бы перевернул этот сюжет: в роли монарха он изобразил поэта, а в роли «злодея» — монарха; теперь уже поэт не хочет знать правды о монархе и милует его (как у Василия Львовича милует сам монарх), — в той мере, в какой поэт может миловать, — дарует монарху «сердце», то есть поэтическую жизнь:

Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман...
Оставь герою сердце!...

Природа таких отзвуков неопределима: воспоминание, бессознательная реминисценция, совпадение? Так или иначе, общие, сходные жесты были. И дядя, и племянник, забывшись, обнимали тень минувшего:

Где милая твоя? С тобою милой нет!
Лишь хладну тень ее в мечтаньи обнимаешь.

(В. Л. Пушкин, «К**», 1802 )

Увы! нельзя мне вечным жить обманом
И счастья тень, забывшись, обнимать.

(«Князю А. М. Горчакову», 1817 )

И оба, спасенные от гибели, сушили на берегу свои влажные ризы, — правда, в разное время и на разных берегах.

От гибели спасенный,
Богам коварных волн
Я ризу омоченну
В восторге посвятил, —

так Василий Львович радовался в 1808, что ускользнул от чар неверной возлюбленной, уподобленных бурному морю («К Пирре. Подражание Горацию»). Вспомнил ли Пушкин эти забавные стихи, когда писал «Ариона»? А ведь в самом деле: не слишком прилично посвящать богам «омоченную ризу», — для начало ее следовало бы хорошенько просушить.

Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

Шепелявый, влажный Василий Львович, в разговоре невольно «орошавший всех росою уст своих»  [5] , омочающий и гроб своей любимой сестры —

Увы! зачем Василий Львович
Твой гроб стихами обмочил...

«Воду» его стихов Пушкин, даже и заимствуя кое-что, тщательно просушивает.