ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

Шишков Александр Семенович

(20 III 1754—21 IV 1841) — писатель, автор «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка» (1802), один из основателей «Беседы любителей русского слова»; адмирал (а значит, и формально не чужд своей водной стихии), министр народного просвещения и глава цензурного ведомства (1824—1828), член Государственного совета, президент Российской Академии (1813—1841).

 Призывы Шишкова вернуть русский язык «к первобытному его великолепию» (и писать, например, «грядый» вместо «тот, который идет» или «мокроступы» вместо «галош») были для Пушкина и его литературных единомышленников неиссякаемым источником веселья; создается коллективный карикатурный образ Шишкова — того Шишкова, который «на шее носит шиш на пестрой тесьме, а в петлице — раскольничью бороду на голубой ленте» (Воейков , «Парнасский адрес-календарь...»  [1] ), — но Пушкин участвует в этом шарже всего лишь одной эпиграммой:

Угрюмых тройка есть певцов —
Шихматов , Шаховской , Шишков,
Уму есть тройка супостатов —
Шишков наш, Шаховской, Шихматов,
Но кто глупей из тройки злой?
Шишков, Шихматов, Шаховской!

Уже в 1821 Пушкин находит нечто сближающее его с Шишковым: «Уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый [в послании Чаадаеву] ей не нравится: оно так хорошо выражает нынешнее liberal, оно прямо русское, и, верно, почтенный А. С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и с топталищем» (Гречу, 21 сентября 1821). (Конечно, даст, должен дать: море, вода — «свободная стихия», а Шишков — адмирал и к тому же Рыба... — Астролог).

Адмирал был назначен главой цензурного ведомства как раз в тот момент, когда из-под пера Пушкина вышло самое водное (если не считать «Медного всадника») его произведение: «Бахчисарайский фонтан». Отношение Рыбы к его фонтану Пушкина очень волновало: «На каком основании начал свои действия дедушка Шишков? Не запретил ли он «Бахчисарайский фонтан» из уважения к святыне Академического словаря и неблазно составленному слову водомет?» (брату, 13 июня 1824). Любопытно, что когда Пушкин будет писать Шишкову жалобу на Ольдекопа, незаконно издавшего «Кавказского пленника», поэт по рассеянности — или по игре иных сил — вместо «Пленника» напишет: «Г-н Ольдекоп в прошлом 1824 году перепечатал мое сочинение «Бахчисарайский фонтан...»

Несмотря на прогремевшие на всю Россию слова Шишкова о вреде обучения народа грамоте (в речи, произнесенной 11 сентября 1824), Пушкин новым цензурным начальником был в целом доволен, по крайней мере, на первых порах: «Не ожидал я, чтоб он [«Онегин»] протерся сквозь цензуру — честь и слава Шишкову!» (Вяземскому, 25 января 1825); «Кому же как не ему обязаны мы нашим оживлением?» (Бестужеву, май-июнь 1825).

И вот из Михайловского раздается целый гимн в честь нового верховного цензора:

...Обдумав наконец намеренья благие,
Министра честного наш добрый царь избрал,
Шишков наук уже правленье восприял.
Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа,
Он славен славою двенадцатого года;
Один в толпе вельмож он русских муз любил...

Действительно «славен»: именно Шишков написал объявление об освобождении Москвы от французов, где о последних с их бедным, скудным языком (не чета «славеноросскому»!) говорилось весьма пренебрежительно: «сами французские писатели изображали нрав народа своего слиянием тигра с обезьяной»  [2] . Лицейская кличка Пушкина — «смесь тигра с обезьяной» — заимствована из этого самого объявления Шишкова  [3] ; вспомнилось ли это Пушкину, когда он пел свою хвалу старцу?              

А по возвращении из ссылки у Пушкина появился новый, царственный цензор, так что отношения с Шишковым не успели испортиться, и иллюзии — развеяться. Вот еще своеобразное выражение симпатии: Пушкин готовит критическое издание «Слова о Полку Игореве», но откладывает издание якобы потому, что «ему нужно дождаться смерти Шишкова, чтобы преждевременно не уморить его критикою, а других смехом»  [4] . (не дождался: лишнее подтверждение тому, что ждать — не лучшая стратегия для Близнецов — Астролог).

Они еще не раз встречались на заседаниях Российской Академии; но интересней тайные поэтические «встречи» Пушкина с Шишковым, неожиданные всплытия воспоминаний о нем в пушкинской поэзии. По крайней мере дважды «вспоминает» Пушкин о писателе-адмирале в Болдинскую осень. В восьмой главе «Онегина» (тогда еще она была «песнью девятой») он обращается к нему почти дружески:

                         Ш... прости
Не знаю как перевести.

Вспоминает (если это, конечно, не бессознательная реминисценция) о Шишкове и в «Бесах»:

Посмотри: вон, вон играет,
Дует, плюет на меня...

Это «дует, плюет» — из веселого арзамасского прошлого, почти из детства. Шишков, поклонник Сумарокова, восхищался его строкой «Борей мой дует, Борей  мой плюет»  [5], в которой, как казалось адмиралу, проявилось несомненное превосходство российского поэта над жалким французом Лафонтеном (статья «Сравнение Сумарокова с Лафонтеном»). Арзамасцы же эти преувеличенные восторги Шишкова по поводу сомнительной строки находили комичными, и нелепый образ плюющегося Борея, благодаря стараниям Шишкова, вошел в обиход иронической речи. Вяземский, злясь на  плохую погоду 29 октября 1813, писал А. И. Тургеневу: «Ветер дует, плюет, сует; но я не Шишков и этому не радуюсь, а зябну»  [6] . Быть может, плохая погода и Пушкина навела на воспоминание о смешной статье Шишкова и подкинула под его перо этот шишковско-сумароковский образ. Так — анонимно, инкогнито, — и живет адмирал Шишков в плевке безымянного пушкинского беса.