ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Тельцы.

Паскевич Иван Федорович

(19 V 1782—1 II 1856) — с марта 1827 командир Отдельного кавказского корпуса, генерал-фельдмаршал, с 1828 граф Эриванский, с 1832 наместник Царства Польского с особыми полномочиями. Поездку в Закавказье летом 1829 Пушкин совершил с разрешения Паскевича. По свидетельству М. И. Пущина, Паскевич  не хотел отпускать Пушкина от себя «не только во время сражения, но и на привалах, в лагере и вообще всегда, на всех repos, и в свободное от занятий время за ним посылал и порядочно — по словам Пушкина — ему надоел»  [1] ; он даже «велел поставить ему палатку возле своей ставки»  [2] . Понятно, что Паскевич осуществлял вежливый надзор за политически неблагонадежным поэтом, который встречался с декабристами и вообще мог натворить все, что угодно; но, — заметит Астролог, — дело еще и в тревоге Тельца за Близнецов: как бы с ним чего не случилось; этот надзор — своего рода охрана поэта (хотя сам Паскевич , наверное, был бы весьма удивлен, если бы ему сказали, что он тревожится за Пушкина «как нянька старая»).

Медлительный, нерешительный, теряющийся в трудных ситуациях, Паскевич  был груб, вспыльчив, очень ревнив к чужой славе. Но мог быть и иным: «Я нашел графа дома, — пишет Пушкин в «Путешествии в Арзрум» — перед бивачным огнем, окруженного своим штабом (самое естественное место для Тельца — домашний очаг. — Астролог). Он был весел и принял меня ласково». Во-первых, Пушкин действительно застал Тельца в хорошую минуту: сытого, окруженного лестью, отдыхающего —потому и веселого; во-вторых, Пушкин ведь мог быть полезен: почему бы ему звучными стихами не воспеть громкие подвиги прославленного героя? Но идиллия, как и следовало ожидать, продлилась недолго: «Ужасно мне надоело вечное хождение на помочах этих опекунов, дядек (я же говорю: нянька — Астролог); мне крайне жаль было расстаться с моими друзьями, но я вынужден был покинуть их. Паскевич  надоел мне своими любезностями. Он не понял меня и старался выпроводить из армии», — рассказывал Пушкин местному журналисту. А чего же его тогда зря кормить? Телец этого не любит. По некоторым свидетельствам, Паскевич, поняв, что Пушкин его не слушается, грубо выгнал поэта из лагеря: «Господин Пушкин! ... Вам здесь делать нечего, а потому я советую немедленно уехать из армии обратно»  [3] . Пушкин в «Путешествии в Арзрум» изображает все иначе: «Граф предлагал мне быть свидетелем дальнейших предприятий. Но я спешил в Россию... Граф подарил мне на память турецкую саблю. Она хранится у меня памятником моего странствования вослед блестящего героя по завоеванным пустыням Армении». Во всяком случае, о сабле — все правда: она хранится в Пушкинском Доме.

В стихотворении «Бородинская годовщина» Пушкин посвятил Паскевич у весьма лестные строки:

Могучий мститель злых обид,
Кто покорил вершины Тавра,
Пред кем смирилась Эривань,
Кому суворовского лавра
Венок сплела тройная брань.

Чего ж вам боле? Паскевич  очень благодарил, правда, в письме к Жуковскому: «Стихи истинно прекрасны и богаты чувствами народной гордости»  [4] . И все же комплименты не могли прогнать тень взаимного недоброжелательства. В 1836 в письме к официозному историку Н. И. Ушакову Пушкин преувеличенно комплиментарно (а значит, не без иронии) отозвался о Паскевиче: «Вы впустили меня в храм славы, как некогда граф Эриванский  позволил мне въехать вслед за ним в завоеванный Арзрум». А Паскевич , видимо, был не очень доволен тем, как Пушкин отблагодарил его за заботу: «Жаль Пушкина как литератора, в то время когда его талант созревал, но человек он был дурной», — с сожалением заметил светлейший князь после смерти поэта.