ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Лев.

Одоевский Владимир Федорович

(11 VIII 1804—11 III 1869) — князь; писатель, журналист, литературный и музыкальный критик. В его диалог с Пушкиным, начавшийся задолго до личного знакомства в 1827—1828, сразу вплелись два столь характерных для отношения Близнецов и Льва мотива: музыки и демонизма. В 1824, в III части альманаха «Мнемозина», издаваемого Одоевским и Кюхельбекером, напечатан «Демон» (под заголовком «Мой демон»), и тут же — «татарская песня — из Бахчисарайского фонтана» с музыкой Одоевского (через 7 лет Пушкин одобрит первую напечатанную повесть Одоевского — и она будет музыкальной: «Последний квартет Бетховена»  [1] ). А в следующей части «Мнемозины» Одоевский разовьет один из мотивов — напечатает статью «Новый демон», в которой, не выискивая аллегорий и прототипов, скажет о пушкинском стихотворении осторожно, словно боясь упростить и умертвить его тайну (а уж чувство таинственного — подлинная стихия Одоевского, счастливо разделяемая им с Пушкиным): «С каким сумрачным наслаждением читал я произведение, где поэт России так живо олицетворил те непонятные чувствования, которые холодят нашу душу посреди восторгов самых пламенных. Глубоко проникнул он в сокровищницу сердца человеческого»  [2] .

Холод «непонятных чувствований» — и пламя «восторгов». Снова и снова сходятся «лед и пламень» — но кто, как не пламенный романтик Одоевский, так понимал холодно-воздушную, ускользающе-безличную стихию Близнецов? В его бумагах сохранилась удивительная запись: «Была минута, когда Шекспир был Макбетом, Гете — Мефистофелем, Пушкин — Пугачевым, Гоголь — Тарасом Бульбою;... чтобы сделать живыми своих героев, поэты должны были отыскивать их чувства, их мысли, даже их движения в самих себе»  [3] .

Пушкин — это Пугачев... Многие говорили о пушкинском протеизме, но возвыситься в его понимании до столь великолепного парадокса смог, пожалуй, один лишь Кюхельбекер, когда написал, вопреки всякому здравому смыслу: «Поэт в своей 8-й главе похож сам на Татьяну»  [4] .

Самые праздничные слова о Пушкине были сказаны Одоевским — и сказаны на века; мы повторяем их, забыв, кто был их автором: «Солнце русской поэзии» (знаменитый некролог  [5] ), «Пушкин, эта радость России, наша народная слава» (в статье «О нападениях петербургских журналов на русского поэта Пушкина», написанной при жизни Пушкина, в 1836, но не напечатанной тогда, потому что, как замечает сам Одоевский, «в то время ее негде было напечатать»). И вместе с тем Пушкин был открыт Одоевскому не одной этой праздничной стороной, но и такими глубинами и противоречиями, которые из современников никто, кроме него, не видел: гений всепроникающий, способный сотворить реальность из самого темного мифа, — «Пушкин (в «Борисе Годунове») разгадал характер русского летописца, хотя... самые летописцы еще какой-то миф в историческом отношении...» («Русские ночи», Эпилог), — в своих бесконечных воплощениях и вариациях ускользает уже и от самого себя, а это становилось творческой драмой, которую Пушкин от Одоевского не скрыл: «Пушкин был постоянно под гнетом своих поэтических сомнений; «та моя беда, — говорил он мне однажды, — что каждый стих у меня троится»  [6] .

И вот Пушкин дает Одоевскому урок безличности и ускользания — а тот всеми силами старается урок усвоить: «Форма — дело второстепенное; она изменилась у меня по упреку Пушкина о том, что в моих прежних произведениях слишком видна моя личность; я стараюсь быть более пластическим — вот и все...» (письмо Краевскому, 1844)  [7] .

В последний год жизни Пушкина Одоевский рядом, как необходимейший помощник по «Современнику», вносящий в журнальное дело струю основательности и серьезности. Одоевский много писал в журнал, нес «типографические хлопоты», за кои Пушкин его благодарил (в письме к жене, 11 мая 1836); однажды поэт признался: «Без Вас пропал «Современник» (Пушкин Одоевскому, май-июнь 1836). Одоевский добродушно прощал Пушкину, когда тот отклонял кое-что из его прозы, явно предпочитая светскую повесть «Княжна Зизи» фантастической «Сильфиде» (Одоевскому, май-июнь 1836) и даже позволяя себе понасмешничать над гофман оподобными литературными опытами Одоевского в его собственном доме («Его мысль, к несчастью, беспола», — обронил как бы невзначай пианист В.Ф. Ленц на вечере у Одоевского в ноябре 1833, и Пушкин неожиданно показал весь ряд своих прекрасных зубов — «такова была его манера улыбаться»). Пушкин довольно резко отклонит фрагмент драматической поэмы Одоевского «Сегелиель» («я не очень им доволен», — Одоевскому, апрель 1836) — истории демона, сохранившего склонность к добру и принявшего вид чиновника. Пушкину претило туманное многословие фантастической прозы Одоевского, и уж, конечно, человеколюбивый падший ангел Сегелиель так не похож на пушкинских бесов, которые вряд ли «сохранили склонность к добру»... По поводу жалоб Одоевского, как трудно писать фантастические сказки, Пушкин, рассмеявшись, сказал: «Да если оно так трудно, зачем же он их пишет? Кто его принуждает? Фантастические сказки только тогда и хороши, когда писать их не трудно»  [8] . Высмеял Одоевского — а заодно и поддержал миф о легкости творчества; и это при том, что самому Одоевскому не раз жаловался на тяжесть творческого труда!  

А Одоевский, при всем своем пиетете к Пушкину, не скрыл своего недовольства хаотическими и беспечными Близнецами, когда предъявил Пушкину фактически ультиматум, вежливый и жесткий, по которому Одоевский и Краевский  должен были стать «полными хозяевами» «в ученой части» журнала, а Пушкин обязывался бы «в каждый № поместить хотя одну свою статью стихотворную и прозаическую» (август-сентябрь 1836).

После смерти Пушкина Одоевский, неустанный литературный экспериментатор, ставит странные опыты над пушкинскими темами: например, в дилогии «Саламандра» соединяет отзвуки «Арапа Петра Великого», «Пиковой дамы» и «Медного всадника», когда рисует картины петербургского наводнения, изображает Якко — финна, который был послан Петром на учебу в Европу, но в конце концов, в погоне за золотом, стал алхимиком. Чисто музыкальный подход — попытка найти новые звучания, соединив разрозненные пушкинские ноты, — и ведь все ноты демонические: арап, «черный диавол», бесовской разгул невских волн, и что уж говорить о Германне? Музыка и демонизм «таинственного» — словно бы распалась их связь со смертью Пушкина, и Одоевский вновь и вновь пытается эту восстановить.