ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Стрельцы.

Нащокин Павел Воинович

(20 XII 1801—18 XI 1854) — один из ближайших друзей Пушкина. Учился вместе с Левушкой в Благородном пансионе, где и познакомился с Пушкиным. Встречались в Петербурге в 1817—1820. За годы ссылки Пушкина никакой переписки: с глаз долой — из сердца вон. После возвращения Пушкина встретились вновь — и вот тут уже подружились навек. Это был истинный Стрелец, широкий, щедрый, в равной степени не понимавший, как можно трудиться и как можно себе в чем-то отказывать (чего стоил хотя бы один «Нащокинский домик» — копия настоящего дома, умещавшаяся на ломберном столике и стоившая сорок тысяч рублей, — так что Александр  II, в ответ на предложение его купить, сказал, что он недостаточно для этого богат  [1] ). Принцип Стрельца, близкий также и Близнецам, — «живи и жить давай другим»  [2], — Нащокин  проводил в жизнь идеально. Для Пушкина это редкий случай положительного астрала. Дом Нащокина, где «такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет», где «с утра до вечера разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы... всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного» (Н. Н. Пушкиной, 16 декабря 1831) — этот дом становится для Пушкина притягательнее всех дружеских домов (и Вяземского, и Соболевского), и останавливается Пушкин в свои приезды в Москву в 1830-е исключительно у своего «гуляки праздного».

Если Пущин  «первый друг», то Нащокин  — друг последний, если принимать во внимание хронологический фактор. Они обожали друг друга, — но следует помнить, что у этих знаков особый стиль общения: он исключает всяческую сентиментальность, он основан на всепроникающем юморе (порой весьма циничного и мрачного свойства) и безграничной свободе, и потому иным знакам может показаться верхом обидной грубости и кощунства. Вот, например, забота о судьбе друга, оставшегося в холерной Москве: «Скажи Нащокину, чтоб он непременно был жив, во-первых, потому что он мне должен; 2) потому, что я надеюсь быть ему должен; 3) если он умрет, не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, то есть умного и дружеского» (А. Н. Верстовскому, ноябрь 1830). А вот сожаления Пушкина по поводу смерти дочери Нащокина: «Бедная моя крестница! вперед не буду крестить у тебя, любезный Павел Воинович; у меня не легка рука» (Нащокину, 21 июля 1831); и в том же письме — оригинальная забота о жизни (вернее, смерти) друга: «Воля твоя будет выполнена в точности, если вздумаешь ты отправиться вслед за Юсуповым; но это дело несбыточное; по крайней мере я никак не могу вообразить тебя покойником». Вспоминается, как Пушкин явился к Нащокину после похорон своей матери, не застал друга и поделился своими мыслями с его супругой, Верой Александровной: хорошо покойникам в Святогорском монастыре, и если Войныч «умрет, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать»  [3] . Нащокинская супруга пришла в ужас от таких мечтаний, — а «Войныч», верно, понял бы... Вот и заверения в дружбе, тоже своеобразные: «Прощай, пиши и не слишком скучай по мне. Кто-то говаривал: если я теряю друга, то иду в клуб и беру себе другого» (1 июня 1831).

Пушкин доверяет этому моту, спустившему несколько больших наследств, вести свои денежные дела, считает, что 10 000 рублей, данные в долг Нащокину, «деньги верные» (Плетневу, февраль 1831), и даже заключает: «Кто, зная тебя, не поверит тебе на слово своего имения, тот сам не стоит никакой доверенности» (Нащокину, 7 октября 1831). У нормального человека здесь сразу происходит короткое замыкание: да кто же, зная Нащокина, доверит ему хоть что-нибудь, даже и под юридически заверенные бумаги? И ведь прав будет нормальный человек: увы, случалось Павлу Воиновичу, мастеру на грандиозные прожекты, запутывать донельзя дела не только свои, но и пушкинские. Но разве это что-то меняет?

А вот иллюстрация того, как Стрелец «жить дает другим»: «Он [Нащокин] — кокю [рогоносец — фр. cocu], и видит, что это состояние приятное и независимое...»

«Слушаю Нащокина», — пишет Пушкин жене. Да, рассказывать Павел Воинович  был мастер, а Близнецы умеют слушать. Именно Нащокин  поведал об обедневшем белорусском дворянине Островском, пустившемся в грабежи (Нащокин якобы сам видел его в остроге), судьбу которого теперь знает каждый, кто прочитал «Дубровского». Пушкин уговаривал друга записывать его нескончаемые рассказы: «Что твои мемории? Надеюсь, что ты их не бросишь. Пиши их в виде писем ко мне. Это будет и мне приятнее, да и тебе легче. Незаметным образом вырастет том, а там поглядишь — и другой» (2 декабря 1832).

Оба они суеверны, обожают всевозможные приметы: «За глаза я все боюсь за тебя» (Нащокину, февраль 1833); «Нащокин  провожал меня шампанским, жженкой и молитвами» (жене , 2 сентября 1833) — разница между двумя полюсами одной прямой видна на глаз: с одной стороны, боязнь Близнецов за друга, высказываемая лишь на расстоянии, очень сдержанно; и с другой — Стрельцовая разгульная, накатившая перед расставанием набожность. «Vous etes eminemment un homme de passion [ты, по преимуществу, человек страстный] — и в страстном состоянии духа ты способен сделать то, о чем и не осмелился бы подумать в трезвом виде; как некогда пьяный переплыл ты реку, не умея плавать» (24 ноября 1833) — вот это характеристика: любой профессиональный астролог подпишется под ней! Именно к Нащокин у обращены известные слова Пушкина: «Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному, какова твоя, мой друг; какова и моя, как тебе известно» (март 1834). — «Не каждый вас, как я, поймет...»

Вот за всеми взаимными насмешками — настоящее: «Рад, ... что твое удивительное добродушие и умная, терпеливая снисходительность не изменились ни от хлопот новой для тебя жизни, ни от виновности дружбы перед тобою. Когда бы нам с тобой увидеться! много бы я тебе наговорил» (Пушкин — Нащокину, январь 1835). «Без тебя, брат, ты не можешь вообразить, я всё молчу, а иногда и отмалчиваюсь и скоро разучусь говорить» (Нащокин — Пушкину, 9 июня 1831). И все же им не надо видеться часто — у каждого своя жизнь; но одна встреча, один настоящий разговор Близнецов со Стрельцом раз в год заряжает обоих на целый год невстреч, дает энергии этот год прожить и даже не слишком печалиться о разлуке со своим астралом. «Любит меня один Нащокин. Но тинтере [карточная игра] мой соперник, и меня приносят ему в жертву» (жене, 14 и 16 мая 1836) — в этой фразе сказано все об астрале (положительном): любит, как никто другой, когда сходятся в центре своей прямой, но у каждого ведь еще половина этой прямой линии и полуокружность, противоположная полуокружности того, кого любят. Точек различий, причем коренных, больше, чем точек схождения, коих всего одна. «Мы хорошо сделали, что женились», — писал Пушкин Нащокину (январь 1836)...

Не просто друг — но какая-то ходячая добрая примета. Свататься Пушкин пошел в нащокинском фраке — и сватовство оказалось удачным, что Пушкин приписал счастливому фраку; Нащокин фрак, естественно, поэту подарил, и с тех пор он во всех важных случаях надевал этот фрак  [4] (и в гроб лег в нем же...) Незадолго до дуэли Нащокин  подарил Пушкину серебряный перстень с бирюзой, который должен был хранить Пушкина от насильственной смерти. Он и хранил, но идя на дуэль с Дантесом, Пушкин не надел его. Нащокин  пережил смерть Пушкина как личную утрату, но связных воспоминаний о Пушкине не оставил — не смог Пушкин его приучить записывать свою интересную жизнь (слишком много у Стрельца своего, чтобы выполнять все пожелания Близнецов, особенно когда те уже не встретятся с ними в этой жизни — Астролог).