ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Львы.

Наполеон I

(15 VIII 1769—5 V 1821)

Пушкинский Наполеон не имеет ничего общего с карикатурным Наполеоном анекдотов и эпиграмм (бытовавших еще в 1830-х гг.), в которых император Франции изображался нелепым жирным чудовищем, которое «ест лавры и запивает кровью», или же пожирает царства, но напоследок давится Россией. Вот вариация этого раблезианского мотива: «У генерала Б..., возвратившегося из армии в Париже, спросили: здоров ли Наполеон? — «Здоров, совершенно здоров; даже пожирнел: ест лавры и запивает кровью!»  [1] . (Д. И. Хвостов  в своих «Записках о словесности» приводит эпиграмму 1812, развивающую тот же раблезианский мотив:

Наполеон все царства поглощал
И век бы их глотать не утомился.
Но отчего ж он перестал?
Безделица — Россией подавился  [2] ).

Не похож он в зеркале Пушкина и на исчадие ада, воплощенного Антихриста, каким рисовали его памфлеты времен Отечественной войны: Наполеон — «всемирный тиран»; «кровожадный, ненасытимый опустошитель, разоривший Европу от одного конца ее до другого, не перестает ослеплять всех своим кощунством и лжами... современники осудили тебя на низвержение в бездну адскую»  [3] .

Близнецы, как это нередко бывало, приходят на помощь «геральдическому Льву», защищая его от всевозможных «демократических копыт»: Пушкин защищает Наполеона от примитивных истолкований, нисколько при этом его не обеляя, но даже и подчеркивая не без жестокости всю демоническую иронию его судьбы.

Лишь в лицейские годы Пушкин отдаст дань обоим штампам: сатирическому в «Бове», где Наполеон высмеян как жалкий «император Эльбы», «в ничтожество низверженный Александром, грозным ангелом» (подобно тому как Антихрист должен быть низвержен архангелом Михаилом); обличительному — в стихотворении «Наполеон на Эльбе», где «губитель» и «хищник» кует «новую в мечтах Европе цепь».

В оде «Вольность» Пушкин, казалось бы, возвращается к памфлетной традиции 1812 г ., черпавшей вдохновение в церковных анафемах, и наделяет Наполеона чертами дьяволова ставленника — Антихриста, кладя на его чело библейскую печать проклятия (так и у Апокалиптического зверя на «головах имена богохульные» — Откровение, 16:1 ; а у сторонников Антихриста — его печати, положенные «на правую руку или на чело», — 13:1; 14:9-11):

Читают на твоем челе
Печать проклятия народы,
Ты ужас мира, стыд природы,
Упрек ты Богу на земле.

Однако демонический гнев и тирания Наполеон а обнаруживают здесь и праведную сторону: Бонапарт — таинственное орудие судьбы, наказывающее французов за казнь Людовика XVI :

Молчит Закон — народ молчит,
Падет преступная секира...
И се — злодейская порфира
На галлах скованных лежит.

«Наполеонова порфира» — приписывает Пушкин на полях рукописи для непонятливого Василия Львовича (еще более непонятливыми оказались многие пушкинисты, увидевшие в этих строфах изображение кого-то из русских царей). А рисует Пушкин уже поистине Львиный гнев и Львиную кару — особенно если вспомнить, что и дьявол, печать которого лежит на Наполеоне, в Новом Завете изображен в виде Льва: «противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить» (1 послание Петра, 5:8).

Впоследствии эта печать отвержения осмыслена уже как печать загадочной избранности: Наполеон — «муж судьбы», по определению 10 главы «Онегина».

То был сей чудный муж, посланник провиденья,
Свершитель роковой безвестного веленья...

«Недвижный страж дремал...»

Пушкин, сказавший однажды о гениях Зла и Блага, стоящих у дверей истории  [4] , колебался, к какому из них причислить Наполеона:

Зачем ты послан был и кто тебя послал?
Чего, добра иль зла, ты верный был свершитель?

Лучший ответ на этот вопрос был дан, наверное, гетевским Мефистофелем, тень которого — и уже не тень библейского Антихриста, — ощутимо ложится на пушкинского Наполеона (еще одного демона в пушкинской галерее Львов): «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Уже Жуковский в 1816, в стихах для праздника по случаю годовщины отречения Наполеона, попытался выразить мысль о благе, к которому ведут в конце концов злодеяния Наполеона:

И все, что рушил он, природа
Своей красою облекла,
И по следам его свобода
С дарами жизни протекла, —

но если у Жуковского это всего лишь вариация его прекраснодушного убеждения, что «все в жизни к великому средство», то у Пушкина, в оде «Наполеон», язвительно развернута картина поистине демонической иронии судьбы над своим демоническим избранником: «зло воинственных чудес» (в слове «чудеса» — последняя реминисценция Антихриста, ставшего тираном мира именно благодаря сомнительным чудесам) обращается во благо — это зло искуплено поражением, и пленник Эльбы, исчерпавший до дна возможности тирании и сделавший более немыслимым всемирное владычество, помимо своей воли, так разительно не совпавшей с судьбой, завещает миру «из мрака ссылки» «вечную свободу».  

Пушкин не мог, конечно, не порезвиться тут и с темой могилы, столь любезной сердцу Близнецов, и выстроил прелестный парадокс: тот, кто (в раннем стихотворении «Наполеон на Эльбе») хотел «царем воссесть на гробах» «всеобщего разрушения» — то есть на гробах покоренных народов, теперь сам оказался в «великолепной могиле», над которой «почила» «народов ненависть»: народы воссели на гробе Наполеона, а не наоборот, — великая и злобная шутка судьбы над «мужем судеб».

Пушкин открыл путь критики наполеонизма; но открыв его, Пушкин же его и закрыл, — и русская литература с толстовским кукольно-нелепым Наполеоном, более напоминающим бюст из кабинета Онегина («под шляпой, с пасмурным челом» — все Пушкиным уже сказано, прочитано и предсказано!), чем реального императора, обреченно вращается внутри пушкинских строк, как в магическом кругу заклинателя, ничего существенного к ним не добавляя:

Мы все глядим в Наполеоны:
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно...

И не потому ли, что Пушкиным наложен и запрет, заклятие, noli tangere:

Да будет омрачен позором
Тот малодушный, кто в сей день
Безумным возмутит укором
Его развенчанную тень...