ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Рыбы.

Языков Николай Михайлович

(16 III 1803—7 I 1846) — поэт, брат А. М. и П. М. Языковых. Пристрастие к родной стихии здесь сразу же бросается в глаза: кто еще из поэтов дважды написал стихи под названием «Пловец» (один из этих «Пловцов» стал знаменитым романсом, который вдохновенно исполнял В. И. Ленин: «Нелюдимо наше море...»), а в придачу к этому — еще и «Морское купание», «Ундина», «Море ясно, море блещет...», «Водопад» («Море блеска, гул, удары...»), «Маяк» («Меж морем и небом...»). Языковские гимны вину — в сущности, лишь иное выражение все того же стихийного родства с текучим; призывы напиться и призывы искупаться озвучены с одинаковой интонацией: да и на самом деле — не все ли равно, погружать себя в воду или загружать воду в себя:

Известно всем, что в наши дни
За речи многие страдали:
Напьемся так, чтобы они
Во рту же нашем умирали!...

...Одежду прочь! перед челом
Протянем руки удалые
И бух! — блистательным дождем
Взлетают брызги водяные.
Какая сильная волна!
Какая свежесть и прохлада!
Как сладострастна, как нежна
Меня обнявшая наяда!

Вторая цитата — из обширного стихотворения «Тригорское». Как вы думаете, с кем купается Языков? С Вульфом и, конечно же, с Пушкиным; как же еще вспомнить поэта, как не в сладострастный момент совместных объятий с речной «наядой»?

А после купания? Конечно же, закутаться в халат... В жизни Рыбы одной из самых важных вещей является халат. (Невольно вспоминается Илья Ильич Обломов — более типичную Рыбу трудно сыскать! — Астролог.) Вот очень характерное Рыбное стихотворение, посвященное халату (современникам был хорошо известен знаменитый халат Языкова):

Окутан авторским халатом,
Смеется он в восторге дум,
Над современным Геростратом,
Ему не видятся в мечтах
Кинжалы Занда и Лувеля...

Герострат — это отчасти и Пушкин, к которому Языков относился с большой осторожностью. «Пушкин меня зовет к себе, — не знаю, что отвечать на это; ведь с ним вязаться лишь грех, суета»; «Между нами будь сказано, Пушкин приезжал сюда по делам не чисто литературным или, вернее сказать, не за делом, а для картежных сделок, и находился в обществе самом мерзком: между щелкоперами, плутами и обдиралами. Это всегда с ним бывает в Москве. В Петербурге он живет опрятнее». Рыба, — заметит Астролог, — готова воспевать в стихах любые романтические подвиги, любое удальство и буйство, но сама в сомнительные дела влезать не будет — предпочтет лежать на диване в халате и пить. Литературная слава пришла к Языкову сама, он ничего не делал, чтобы привлечь ее к себе, — все получилось само собой: Рыбными стихами заинтересовались Лев (Дельвиг), Водолей (Жуковский), Близнецы (Пушкин) — зачем же при этих обстоятельствах Рыбе вставать с дивана? Все принесут сами!

Клянусь Овидиевой тенью:
Языков, близок я тебе...
Услышь, поэт, мое призванье,
Моих надежд не обмани...
Я жду тебя...

Именно словом «жду» в основном и определялись отношения Пушкина с этой Рыбой. Пушкин ждет Языкова в Михайловском, в Москве, в Симбирской губернии, ждет для сотрудничества в различных периодических изданиях — а Рыба не слишком-то спешит: и к самому Пушкину, и к творениям его относится весьма осторожно: «Я читал в списке весь «Бахчисарайский фонтан»: эта поэма едва ли не худшая из всех его прежних»  [1] ; «Я не желал бы сочинить то, что знаю из Онегина. Он мне очень, очень не понравился; думаю, что это самое худое из произведений Пушкина»; «Стихи [«К друзьям»] — просто дрянь. Этакими стихами никого не выхвалишь, никому не польстишь, и доказательство тонкого вкуса в ныне царствующем государе есть то, что он не позволил их печатать»  [2] ; «Баратынский тоже пишет повести в прозе: его будут гораздо лучше [чем «Повести Белкина»], он вообще мастер рассказывать» (брату, 1831)  [3] ; «[в поэтической части сборника «Новоселье»] все вздор, начиная от Пушкина до барона Розена»  [4] ; по поводу исторических работ Пушкина: «он вторгается в область Истории... собирается сбирать плоды с поля, на коем он ни зерна не посеял»  [5]. И так до бесконечности...

А сам при этом как требователен! «Пушкин некогда обещался отстаивать честь моей музы [т. е. написать рецензию на стихи Языкова]... Потрудитесь напомнить ему об этом обещании» (Вяземскому, 3 июня 1833  [6] )

Что тут поделаешь? Остается приобщаться к родной Рыбе стихии — проливать воду, то бишь вино и слезы: «Зачем он назвал их [свои стихи] «Стихотворения Языкова»! Их бы следовало назвать просто «Хмель»! — заявляет Пушкин Гоголю и проливает якобы слезы над языковским посланием к Давыдову  [7] . А в «Онегине» так просто пускает Языкова поплавать, поплескаться в водичке романтических стихов:

...И полны истинны живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поешь, бог ведает, кого...

Так и будет пушкинско-онегинский Языков вечно плыть по реке элегий — бог ведает куда и бог ведает зачем.