ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Козероги.

Мицкевич Адам

(4. I. 1798—8. XII. 1855) — польский поэт. Познакомились с Пушкиным они в Москве в 1826, встречались в салоне Зинаиды Волконской, у А. С. Хомякова, Н. А. Полевого, затем в Петербурге. 15 мая 1829 Мицкевич покинул Россию.

         ...Он вдохновен был свыше
И свысока взирал на жизнь —

напишет Пушкин о Мицкевиче после их окончательного земного расставания. В самом деле, в Мицкевиче словно бы не было того раздвоения, о котором говорит Пушкин в стихотворении «Поэт», — словно бы Аполлон требовал его к священной жертве всегда и на «заботы суетного света» времени не оставалось; пушкинский импровизатор, столь жалкий в свои прозаические моменты, вовсе не похож на Мицкевича, который тоже был великим мастером импровизировать французской прозой — настолько великим, что на одной из его импровизаций Пушкин, ероша волосы, почти бегал по зале и повторял: «Какой гений! какой священный огонь! Что я в сравнении с ним!»  [1] .

«Что я в сравнении с ним...» Многие современники согласились бы с этим самокритичным отзывом. «Пушкин оказывал Мицкевичу величайшее уважение... Русский поэт, обыкновенно господствовавший в кругу литераторов, был чрезвычайно скромен в присутствии Мицкевича, больше заставлял его говорить, нежели говорил сам, и обращался со своими мнениями к нему, как бы желая его одобрения. В самом деле, по образованности, по многосторонней учености Мицкевича Пушкин не мог сравнивать себя с ним» (Кс. Полевой). По воспоминанию того же Кс. Полевого,  Жуковский  после выхода поэмы «Конрад Валленрод» сказал Пушкину: «Знаешь, брат, ведь он заткнет тебя за пояс» — и Пушкин ответил: «Ты не так говоришь, он уже заткнул меня».

Если в поэзии и можно было говорить о каком-то споре и состязании, то в человеческом смысле Пушкин проигрывал Мицкевичу без боя. Мицкевич нравился решительно всем; трудно, если не невозможно, найти о нем неблагожелательные воспоминания: «Вот кто был постоянно любезен и приятен! Какое бесподобное существо! ...Все были от него в восторге... он... был занимателен для всех и каждого» (А. П. Керн ); «Все были от него в восхищении» (А. И. Дельвиг ). От Пушкина, мы хорошо знаем, «были в восторге» далеко не все, и «постоянной любезностью» наш поэт не отличался.

Оба одевались небрежно, но небрежность Пушкина свидетельствовала «не только о недостатке внимания к себе, но и о неряшестве», у Мицкевича же в самой небрежности «заметно было достоинство, благородство, что-то высокое» (Ст. Моравский )  [2] .

И в карты Мицкевич, естественно, не играл, — но одним укоризненным присутствием своим в игорном доме заставлял почувствовать стыд за растрачиваемый «священный огонь»: лишь при Мицкевиче Пушкин стеснялся своей азартной страсти и однажды «очень замешался», когда Мицкевич застал его за банком (М. А. Максимович ).

Почему-то почти никто не помнит, о чем Пушкин разговаривал с Мицкевичем (Погодин записал в дневнике однажды нечто туманное: «Нечего было сказать о разговоре Пушкина и Мицкевича, кроме: предрассудок холоден, вера горяча...»). Но помнят общее впечатление, и оно тоже скорее не в пользу Пушкина: Пушкин «говорил с жаром, часто остроумно, но с запинками», Мицкевич — «тихо, плавно и всегда очень логично»  [3] . Впрочем, и писал Мицкевич, как говорил, — плавно, быстро и почти совсем без помарок. В поэме «Фарис» он исправил всего лишь два слова — а теперь, для сравнения, взгляните на черновики Пушкина! Словом, и тут было чему позавидовать — а Пушкин и позавидовал:

Под сенью гор Тавриды отдаленной
Певец Литвы в размер его [сонета] стесненный
Свои мечты мгновенно заключал...

(«Сонет»)   

Словом, все сравнения не в пользу Пушкина: и не так образован, и монументальную историческую поэму не может написать, и галстука красиво не завяжет, и вести себя не умеет, и в разговоре запинается, и вообще рядом с корректным, выдержанным европейцем выглядит «безудержно переступающим во всем меру, с наружной лакировкой культурности, постоянно дающей трещины»  [4] . Даже перевести порядочно гениальные произведения польского поэта не может, так как не в силах передать силы и выпуклости подлинника — словом, проигрывает по всем статьям; и какое счастье, что Мицкевич  в 1829 покинул Россию, а то бы совсем потерялся бедный Пушкин!

Такая забавная ситуация — но Близнецы любят играть; отчего же не сыграть и в поддавки? Как и в случае с Катениным, Пушкин охотно подыгрывает этому комплексу абсолютного превосходства.

«Стой, двойка, туз идет!» — сказал Пушкин, столкнувшись однажды в дверях с Мицкевичем и пропуская его вперед. «Козырная двойка и туза бьет», — ответил Мицкевич . Ничего не напоминает? Ну конечно, другой разговор Близнецов с Козерогом: «Я пришел к тебе, как Диоген  к Антисфену: побей, но выучи!» — «Ученого учить — портить».

Почему бы даже и не подчеркнуть великодушно великолепие Мицкевича какой-нибудь мерзостью? Пушкин так входит в роль антипода этого ходячего «священного огня», всегда готового изливаться на благосклонное общество (вспомним, по контрасту, как Пушкин ненавидел читать свои произведения публично — роль импровизатора для него была совершенно немыслима), что порой эту роль несколько утрирует. «Пушкин держал себя ужасно гадко, отвратительно, Мицкевич  — прекрасно. Посудите, каковы были разговоры, что второй два раза принужден был сказать: «Господа, порядочные люди и наедине, и сами с собою не говорят о таких вещах!» (С. Т. Аксаков  в письме Шевырев у); «...Разговор [Пушкина и Мицкевича] был занимателен, от <...> до Евангелия. Но много было сального, которое не понравилось» (дневник Погодина). Нетрудно угадать, кто именно говорил тут сальности.

«Я наблюдал в нем характер слишком впечатлительный, а порой легкий, но всегда искренний, благородный и откровенный», — писал Мицкевич о Пушкине  [5] . Странный все-таки отзыв для поэта: разве может поэт быть «слишком впечатлительным»? А Пушкин о Мицкевиче написал, — еще до резкого расхождения, вызванного польским восстанием 1830—1831, — нечто по видимости вполне комплиментарное, но и не чуждое, быть может тайной иронии:

...ни один волшебник милый,
Властитель умственных даров,
Не вымышлял с такою силой,
Так хитро сказок и стихов,
Как прозорливый и крылатый
Поэт той чудной стороны,
Где мужи грозны и косматы,
А жены гуриям равны.

(«В прохладе сладостной фонтанов...» )

«Хитрый и прозорливый» поэт невольно — или сознательно? — противопоставлен «грозным и косматым» мужам своей собственной страны, и приходит на ум вопрос: не пожелал ли тут Пушкин гладкому, плавному Мицкевичу немножко той изначальной, природной «косматости», которая, конечно, была бы не всем приятна в высшем свете?

 И наконец, в 1834, когда поэты оказались по разные стороны ратных станов, Пушкин в последний раз обратился к Мицкевичу:

                                         ...теперь
Наш мирный гость нам стал врагом — и ядом
Стихи свои, в угоду черни буйной,
Он напояет. Издали до нас
Доходит голос злобного поэта,
Знакомый голос!.. Боже! освяти
В нем сердце правдою твоей и миром,
И возврати ему...

Это незаконченный ответ на резкие антирусские стихи Мицкевича «К русским друзьям», в которых тот, между прочим, обиженно писал: «Теперь я выливаю в мир кубок яда. Едка и жгуча горечь моей речи».

Перед отъездом Мицкевича в Польшу на прощальном обеде московские литераторы поднесли ему кубок, на котором были вырезаны имена его русских друзей  [6] . Какой же кубок наполняет теперь Мицкевич «ядом», не тот ли самый? Впрочем, это не первый кубок с ядом, подносимый Пушкину Козерогом, — и отводимый в сторону с улыбкой:

...Мы не сожжем Варшавы их;
Они народной Немезиды
Не узрят гневного лица
И не услышат песнь обиды
От лиры русского певца.

(«Бородинская годовщина»)