Фрагмент из книги «А.Ф.Лосев – философ и писатель»

О серии «Духовная Русь»

«Раньше, когда я был молодой, я распространялся о русской душе, славянофильские идеи у меня были, Москва – третий Рим, а “четвертому не быти”. А потом с течением времени я во всем этом разочаровался...» (Я, II, с. 551 [1] ) – признавался Лосев в разговоре с В.В. Бибихиным в январе 1973 года. Сведений об этом «славянофильском периоде» Лосева, в сущности, нет. Можно только сослаться не некоторые ранние работы Лосева. В статье 1916 года «О музыкальном ощущении Любви и природы. К тридцатипятилетию “Снегурочки” Римского-Корсакова» Лосев формулирует, в чем сущность народной музыки («Народная музыка находит в мировом целом нас самих, ибо если музыка вообще есть живописание внутренней жизни духа и бытия, то народная музыка есть в одно время и мы сами, и та врожденная глубина мироздания» (ФСВ, с. 620)) и почему, «несмотря на изысканную сложность симфонической структуры творений Римского-Корсакова – сложность, временами превосходящая вагнеровскую» (ФСВ, с. 620), его музыка народна и слушатель чувствует себя «при живописании этих глубин, как у себя дома» – «это наша, русская глубина, и это наше место в мировом целом» (ФСВ, с. 620). Спустя три года Лосев попытался определить «наше место в мировом целом» философии – в статье «Русская философия». Лосев различает русскую философию, находящуюся под западным влиянием, и русскую самобытную философию, представляющую собой вечную «борьбу между западноевропейским ratio и восточно-христианским, конкретным, богочеловеческим Логосом» [2] . Вслед за Н. Бердяевым, Лосев видит в философии славянофилов и конец отвлеченной философии, и начало «философии цельной жизни духа», «цельного знания», получившей свое воплощение у Вл. Соловьева. Во внутреннем строении русского философского мышления кроется, по Лосеву, причина того, что русская философия «является насквозь интуитивным, можно сказать, мистическим творчеством» [3] . Основная проблема русской философии – «преодоление хаоса посредством Логоса» [4] – воспринимается им как внутренний подвиг, а значит, и как определенного рода религиозный акт. Вот отчего в русской философии видится продолжение философии святоотеческой, вот отчего она стоит «на пороге нового откровения», вот отчего «все истинные русские» ждут от этой философии славянофильства с добавлением апокалиптической мистики «новых догм» [5] . Эта лосевская статья была напечатана в 1919 году на немецком языке в швейцарском сборнике “Russland”. Скорее всего, для этого же издания предназначалась и написанная в то же время на немецком языке статья «Имяславие» («Die Onomatodoxie»), освещающая «одно из древнейших и характернейших мистических движений православного Востока» [6] , которое автор, судя по всему, тоже склонен рассматривать как некое особое «наше место в мировом целом» христианства.

Вот, пожалуй, и все, что было известно о «славянофильском периоде» Лосева. Найденные архивные материалы дали возможность представить этот период не только полнее, но и в определенном религиозно-философском и общественно-политическом контексте [7] .

Уже вскоре после Февральской революции некоторая часть русской интеллигенции начала испытывать обеспокоенность за судьбу русской культурной традиции. Именно в это время П.Б. Струве задумывает создать «в противовес разлагающему влиянию антипатриотических и интернационалистических идей – некий идейный центр для духовного обоснованного патриотизма» [8] . Таким «оплотом национального возрождения» должна была стать Лига русской культуры, объединяющая «все общественные слои, дорожащие традициями русской духовной культуры» [9] . Среди учредителей Лиги были и общественные деятели (например, А.В. Карташев, Н.Н. Львов, М.В. Родзянко, В.В. Шульгин), и философы (Н. Бердяев, С. Булгаков, С. Франк), др. В обращении учредителей Лиги «К русским гражданам» говорилось: «Инстинкт жертвенности и бескорыстия, вместо положительных государственных интересов ведет к безумию национального самоубийства. Но миру не нужно бессильной, национально уничтоженной и безличной России. Как из пустых нулей не слагается никакой величины, так и из обезличенных национальностей не образуется живого организма объединенного человечества» [10] . П.Б. Струве, доказывавший в это время «совместимость национализма с христианской идеей всечеловечности» [11] , создавая Лигу русской культуры, и пытался осуществить этот тезис на практике. Лига была создана в июне 1917 года, но еще раньше, в апреле, в статье с аналогичным названием «Лига русской культуры» Струве определил главную задачу будущей организации – «строить русскую культуру» [12] - и ее форму – «особое внепартийное объединение, преследующее национально-культурные цели» [13] . Позже в заметке «Несколько слов о Лиге русской культуры» он вновь повторил, что «политическая внепартийность должна быть необходимым характеристическим признаком такого объединения», потому что «задача развития национальной культуры - просветительная в широком смысле» [14] . Но несмотря на то, что на примере Лиги, по словам Струве, «впервые в русской истории чисто культурная проблема национальности» была отчетливо отделена «от политических требований и программ» [15] , именно политические события - октябрьский переворот 1917 года - положили конец этому начинанию, а сам Струве отправляется на юг России для участия в организации Добровольческой армии. И тем не менее, вернувшись в феврале 1918 года в Москву, Струве вновь обращается к тем же проблемам. В программе «Русской мысли» на 1918 год он как редактор-издатель заявляет, что журнал будет печататься, «как и раньше, твердо проводя идею национальной русской культуры и уделяя всего больше места вопросам и темам, связанным с высшими стремлениями и ценностями человеческого духа» [16] . Хотя в 1909 году предостережение «Вех» о «великой опасности, надвигавшейся на культуру и государство» [17] , не было принято во внимание русским образованным обществом, Струве решает вновь «не поодиночке, а как совокупность лиц <...>, переживающих одну муку и исповедующих одну веру» [18] высказаться по поводу уже совершившейся катастрофы. В марте 1918 года он задумывает издание сборника «Из глубины», первоначально называвшийся «Сборник “Русской мысли”». Однако за три недели, как предполагалось, собрать материал не удалось. 3(16) апреля С. Аскольдов сообщал Вяч. Иванову, что уложиться в отведенный срок не успел, но предполагает, что печатание сборника начнется только после Пасхи [19] , которая в 1918 году приходилась на 22 апреля по старому стилю. Статья С. Булгакова была написана в апреле-мае, А. Изгоева и В. Муравьева - в июне, И. Покровского - в июле, июлем же помечено и предисловие Струве к сборнику, сама же статья его - августом. В августе начинается печатание сборника, в августе же Струве покидает Москву, чтобы в декабре 1918 года перейти границу с Финляндией.

Одновременно со сборником «Из глубины», в котором также приняли участие Н. Бердяев, Вяч. Иванов, С. Котляревский, С. Франк, Струве задумывает в том же марте 1918 года «Библиотеку общественных знаний» под своей общей редакцией. Если сборник «Из глубины» уяснял исторический и религиозный смысл русской революции, ее корни и перспективы «положительного развития и самоутверждения жизни» [20] , то у «Библиотеки общественных знаний» была другая цель, примерно та же, что и у Лиги русской культуры, - «просветительная в широком смысле». Считая, что «возрождение России должно быть прежде всего возрождением и укреплением национального духа», редакция и издательство «Библиотеки» обещало «стремиться в серьезном, но доступном широкой публике изложении освещать основные вопросы культурного, общественного и государственного развития и бытия человечества и в особенности русского народа, пробуждать в русском человеке исторический смысл и обличать перед его сознанием ложь и тщету тех мнимонаучных отрицательных течений, разлив которых исковеркал народную душу и разрушил государство» [21] . Среди намеченных выпусков «Библиотеки» были и такие как «О сущности правосознания» И.А. Ильина, «История русской торговой политики» П.Б. Струве, и такие как «Пушкин, как национальное явление» того же Струве, и «Национальное лицо и его выражение в народной поэзии» Б.М. Соколова, и «Толстой и Достоевский» С.И. Карцевского. Струве и его единомышленники еще надеялись успеть воспитать в русском обществе тот национальный дух, который остановит поругание национальной культуры и разрушение русского государства, но было уже слишком поздно. «К сожалению, в русском культурном обществе, либеральном и просвещенном, нет той силы духа и той горячей веры, которые могли бы спасти Россию от беснования. <...> для русских либералов в массе патриотизм есть вопрос политической тактики. <...> Духовное национальное движение у нас еще впереди, оно образуется после изжития и осмысления трагического опыта войны и революции. <...> Оно не будет походить на старый национализм. <...> Русская революция есть Божья кара за явный или тайный нигилизм всех слоев, всех классов, всех направлений, от крайних правых до крайних левых. Творческое национальное движение и возрождение предполагает духовный кризис, обращение к глубоким, божественным источникам жизни» [22] , - писал Н. Бердяев в августе 1917 года, не предполагая еще, что кризис затянется так надолго и что осмысление трагического опыта революции откладывается на неопределенное время, да и сама подлинная революция еще впереди.

Четыре письма Лосева к Вяч. Иванову, о. Павлу Флоренскому, А.С. Глинке-Волжскому и М.В. Сабашникову, написанные весной и летом 1918 года и хранящиеся теперь в трех разных архивах, позволяют добавить некоторые любопытные штрихи и к истории свободной мысли в России после большевиствкой революции, и к биографии тех, кто пытался в новых условиях продолжать служить этой свободной мысли.

Судя по лосевским письмам, весной 1918 года в Москве возник замысел издать серию небольших, объемом не более четырех печатных листов, религиозно-философских книжек на темы о русской национальности. Кому принадлежала эта идея, сейчас сказать трудно. Как вспоминал незадолго до своей кончины Лосев, это была «всего лишь мечта», «отчасти моя, отчасти их, моих старших товарищей» [23] . «Старшими товарищами» были Вяч. Иванов и С. Булгаков, принимавшие деятельное участие в осуществлении этого проекта. Вяч. Иванову принадлежит предложение назвать планируемую серию «Духовная Русь», которое, правда, устраивало не всех участников [24] . Иванов вместе с Булгаковым хотели привлечь о. Павла Флоренского в качестве автора и встречались с ним по этому поводу. Сохранилось письмо от 1 марта 1918 года Флоренского к Иванову, которое Иванову должен был передать также один из авторов намечавшейся серии и близкий Флоренскому человек – Сергей Алексеевич Сидоров (впоследствии став священником, он служил недолгое время в храме Петра и Павла в Сергиевом Посаде, в 1925 году был арестован по делу митрополита Петра (Полянского), а в 1937 году, отбыв ссылку во Владимирской области, лагеря около Котласа и Мариинска, расстрелян [25] ). Помимо указания на интересующие Иванова тексты об ангелах из Ветхого Завета и Отцов Церкви, Флоренский обещает Иванову обдумать и дать статью для серии, о которой Иванов ему говорил: «Относительно статьи я ничего не придумал, но выражаю свое согласие – разумею серию, о которой Вы говорили. Когда придумаю, напишу...» [26] .

То, что речь в письме Флоренского идет именно о серии «Духовная Русь» подтверждает письмо Лосева к Флоренскому от 24 марта 1918 года: «Ваше Высокоблагословение о. Павел! С. Н. Булгаков и В.И. Иванов говорили Вам о готовящейся серии религиозно-философских книжек на темы о русской национальности. В настоящее время я, как редактор этой серии, могу сообщить Вам окончательные условия, которые издатель склонен считать ультимативными». Оговорив гонорар и желательный объем рукописи, которую необходимо было доставить не позже 12-го апреля (по старому стилю) на квартиру редактору, Лосев прибавлял: «В тексте рукописи не должно быть никаких партийных точек зрения и никакой злободневности. Если все эти условия для Вас подходящи, то покорнейше прошу сообщить мне немедленно тему, размер статьи и срок, в который она может быть мною получена» [27] .

С целью получить статью для серии, Иванов и Булгаков обращались и к другому представителю «нео-идеализма» (выражение С. Венгерова) – литературному критику А.С. Глинке-Волжскому, выпустившему в 1915 году брошюру с достаточно говорящим названием «Святая Русь и русское призвание». В ответ Глинка-Волжский предложил Иванову и Булгакову несколько тем на выбор (возможно связанных с его работой 1915 года, а может быть, с той, которую он в это время писал – «Социализм и христианство», напечатанной в 1919 году). Переписки Глинки-Волжского с Ивановым и Булгаковым по поводу серии обнаружить пока не удалось, так что о ней мы знаем лишь из письма к Глинке-Волжскому от 9 (22) апреля 1918 года А.Ф. Лосева: «Глубокоуважаемый Александр Сергеевич!

В.И. Иванов и С.Н. Булгаков писали Вам о серии, которая предложена у нас в Москве к изданию. Вы сообщили им несколько тем, на которые Вы можете дать номер серии. Теперь, после переговоров с Ивановым и Булгаковым, а также и с издателем, я, редактор этой серии, могу сообщить Вам условия напечатания, которые издатель склонен считать ультимативными». Перечисляя те же условия, что и в письме к о. П. Флоренскому относительно объема текста и гонорара, Лосев добавляет лишь два новых пункта: «Тему можете избрать любую из тех, которые предложены Вами Иванову и Булгакову» и «Рукопись должна быть доставлена мне не позже середины Святой недели, так как печатание всей серии предположено начать сейчас же после Пасхи» [28] .

Итак, ни Иванов, ни Булгаков официально не значились организаторами этой серии. Это подтверждают и первые строки письма Лосева к Вяч. Иванову, написанного в тот же день, что и письмо Флоренскому, 24 марта 1918 года: «Многоуважаемый Вячеслав Иванович! Не осмеливаюсь раздражать Вас своим появлением, а также и быть предметом незаслуженных и своеобразных упреков, обращаюсь к Вам письменно. В настоящее время я могу точно предать Вам условия напечатания Вашей рукописи, причем эти условия издатель склонен считать окончательными и ультимативными...» [29]

По словам Лосева, его «поставили в виде делового лица во главе этого безнадежного, как оказалось, предприятия» [30] . Однако, на самом деле, во главе этого предприятия Лосев оказался не только потому, что был молод и энергичен. Как выясняется из письма самого же Лосева от 13 августа 1918 года к М.В. Сабашникову, в издательстве которого предполагалось печатать книжки, роль Лосева отнюдь не сводилась к чисто организационной, – «религиозно-национально-философская серия» должна была выходить под его, лосевской, общей редакцией. Лосев писал: «Не будучи в состоянии видеть Вас последнее время, осмеливаюсь побеспокоить Вас письменным сообщением. Я посетил Вас в мае месяце и встретил у Вас некоторое сочувствие к серии книжек национально-философского содержания. Это дает мне некоторое право сейчас еще раз обратиться к Вам за окончательным ответом. Я напомню Вам эту серию. “Духовная Русь”, – религиозно-национально-философская серия под общей редакцией А.Ф. Лосева.

Вып. I. Вячеслав Иванов. Раздранная риза.

Вып. II. Н.А. Бердяев. Духи русской революции (Гоголь, Достоевский, Толстой).

Вып. III. Георгий Чулков. Национальные воззрения Пушкина.

Вып. IV. С.Н. Дурылин. Религиозное творчество Лескова.

Вып. V. А.Ф. Лосев. О русской национальной музыке.

Вып. VI. Кн. Евг. Трубецкой. Россия в ее иконе.

Вып. VII. С.Н. Булгаков. | О духовной Руси|.

Вып. VIII. С.А. Сидоров Юродивые Христа ради.

Вып. IX. А.Ф. Лосев. Рихард Вагнер и Римский-Корсаков (религиозно-национальное творчество).

Вып. X. С.Н. Дурылин. Апокалипсис и Россия.

Предложено еще около трех номеров. Общие основания:

1.   Каждая рукопись около 3,5 печ. листов (по 40000 букв).

2.   Издание исключает всякую минимальную возможность какой-нибудь партийной точки зрения.

3.   Взгляды авторов анти-марксистские, но исследование везде ведется в тоне свободного, вне-конфессионального религиозного сознания.

Покорнейше прошу, Михаил Васильевич, не счесть за труд ответить мне в возможно непродолжительном времени и назначить час личного свидания» [31] .

Издание серии оказалось безнадежным предприятием, конечно же, из-за мало благоприятствовавшей ему общественно-политической ситуации. Хотя «идея была замечательная, и соорганизовались быстро» и Лосев как редактор «получил от многих, заинтересованных в подобных книгах, поддержку» [32] дело не пошло дальше издательских коридоров. Причин тому было достаточно: 18 марта 1918 года Совет Народных Комиссаров принял постановление «О закрытии московской буржуазной печати», а 23 декабря того же года по указанию ЦК РКП (б) в структуре Реввоенсовета был учрежден отдел цензуры, призванный положить конец всем иллюзиям авторов с «анти-марксистскими взглядами» на возможность высказываться по религиозно-национально-философским вопросам «в тоне свободного, вне-конфессионального религиозного сознания», без «партийных точек зрения и злободневно-публицистических дискуссий».

Казалось бы, от серии, как говорил Лосев, не осталось «никакого намека» [33] . Нет следов подготовки книжек ни в «Перечне изданий, находящихся в разных стадиях производства в издательстве М. и С. Сабашниковых» по состоянию на декабрь 1918 года [34] , ни в издательской «Картотеке рукописей», поступивших в работу вплоть до 1929 года [35] . И все же и теперь, спустя восемьдесят лет, мы можем не только перечислить, исходя из письма Лосева к М.В. Сабашникову, имена участников серии и заявленные ими темы, но и указать на некоторые тексты, которые должны были бы быть напечатаны под общим названием «Духовная Русь». О содержании других мы можем лишь строить предположения.

Из перечисленных в письме к М.В. Сабашникову десяти выпусков серии два – «О русской национальной музыке» и «Рихард Вагнер и Римский-Корсаков (религиозно-национальное творчество)» – должны были принадлежать перу самого Лосева, но в лосевском архиве сохранилась только одна страничка рукописи, вероятно имеющая отношение к первому из выпусков – она посвящена русскому национальному мелосу. Только судя по другим музыкальным статьям Лосева, мечтавшего в эти годы о создании «Философии музыки» (см. его «Очерк о музыке» 1920 года (ФСВ, с. 656)), мы можем представить примерно, в каком направлении мог бы разрабатывать эти темы автор. Скорее всего, речь шла бы и об особой «объективности славянского мелоса» («Два мироощущения», ФСВ, с. 635) Римского-Корсакова, и о том, что современный человек живет музыкой Вагнера и Скрябина оттого, что теперь «как раз сгустились над нашей головой мировые тучи» («Два мироощущения», ФСВ, с. 635), что музыка Скрябина – отнюдь не славянский мелос, хотя в ней порой «воскресает чеховская Россия с ее надрывом и бессилием» или слышится «родной наш русский хлестаковский смрад души» («Философское мировоззрение Скрябина», ФСВ, с. 777). Вот почему скрябинская «причудливая смесь языческого космизма с христианским историзмом» («Философское мировоззрение Скрябина», ФСВ, с. 770) есть не только «наивысшее напряжение западноевропейской мысли» («Философское мировоззрение Скрябина», ФСВ, с. 779), но и очевидный «знак “заката Европы”» («Философское мировоззрение Скрябина», ФСВ, с. 770), гибели ее «мистического существа» («Философское мировоззрение Скрябина», ФСВ, с. 777), в то время как Вагнер, подобно Скрябину познавший «мировые трагедии, возвещаемые дионисийской музыкой» («Два мироощущения», ФСВ, с. 635), сумел прийти к ясности «Парсифаля», дал «пережить этот мировой Мрак и музыкальную сладость бытия, чтобы потом наилучше поднять нас до великой простоты и светлого царства Христова!» («Два мироощущения», ФСВ, с. 633) [36] .

Подобным же образом могли бы мы и реконструировать общую направленность брошюры Георгия Чулкова «Национальные воззрения Пушкина», который, пройдя путь от «мистического анархизма» к «мистическому национализму», к изданию газеты «Народоправство», размышляя о судьбе России, стал писать и о Пушкине: о Пушкине и о славянах [37] , о Пушкине как зачинателе русского театра и так далее вплоть до биографии поэта, появившейся к столетию со дня гибели [38] .

Однако гораздо интереснее и с гораздо большей уверенностью можно говорить о текстах, которые были написаны и напечатаны. Первой укажем статью Н. Бердяева «Духи русской революции», фигурирующую в лосевском списке в качестве второго выпуска серии. Не как отдельная книжечка, а в составе собранного П.Б. Струве сборника «Из глубины» она появилась в том же 1918 году, когда и задумывалась «Духовная Русь». О том, что это не просто дословное совпадение названий, свидетельствует и перечень имен, указанных в скобках и раскрывающих суть статьи, – Гоголь, Достоевский, Толстой – в точности повторяющий рубрикацию бердяевской статьи в сборнике «Из глубины»: «Гоголь в русской революции», «Достоевский в русской революции», «Толстой в русской революции».

Логическим продолжением идей Бердяева о положительных и отрицательных сторонах русской апокалиптичности («Русская апокалиптика заключает в себе величайшие опасности и соблазны, она может направить всю энергию русского народа по ложному пути, она может помешать русскому народу выполнить его призвание в мире, она может сделать русский народ народом неисторическим» [39] ), выраженных в статье «Духи русской революции», должна была, по-видимому, стать работа С.Н. Дурылина «Апокалипсис и Россия» (выпуск № 10 серии). Но если следы «Апокалипсиса в России» Дурылина пока что не обнаружились, то краткий и первоначальный вариант другой его книжечки «Религиозное творчество Лескова», заявленной под номером четвертым серии, был напечатан под аналогичным заглавием «О религиозном творчестве Лескова» в издававшемся в Киеве журнале «Христианская мысль» в 1916 году в номере одиннадцатом (с. 73 - 86). Судя по тому, что в этой статье Дурылин касается и мотива юродства в лесковской прозе, его книжечка «Религиозное творчество Лескова» должна была коррелировать с не найденной нами работой С.А. Сидорова «Юродивые Христа ради». Также, наверное, вариантом была и открывающая серию книжка Вяч. Иванова «Раздранная риза», возвращающая нас вновь к сборнику «Из глубины».

Именно в статье Вяч. Иванова «Наш язык» в сборнике «Из глубины» появляется евангельский образ «раздранной ризы». В первоначальных набросках статьи Иванова сравнение языка с однотканым хитоном Божьим, о котором мечут жребий, отсутствовало [40] , оно появилось позже. Видя, как великий и прекрасный дар, «уготованный Провидением народу нашему в его языке» [41] в наступившие «дни буйственной слепоты, одержимости и беспамятства <...> кощунственно оскверняют богомерзким бесивом - неимоверными, бессмысленными, безликими словообразованиями, почти лишь звучаниями, стоящими на границе членораздельной речи, понятными только как перекличка сообщников» [42] , Вяч. Иванов восклицает: «Только вера в хитон цельный, однотканый, о котором можно метать жребий, но которого поделить нельзя, спасает от отчаяния при виде раздранной ризы отечества» [43] . Объем статьи Иванова «Наш язык» существенно меньше, чем заявлено было для серии, да и название в списке у Лосева, на первый взгляд, неблизкое и только «ключевые слова» – раздранная риза – позволяют нам восстановить существующую связь между различными этапами единого замысла. С этим замыслом несомненно связан и еще один – книжечка Вяч. Иванова могла представлять собой и авторское истолкование стихотворения «На суде пред Божиим престолом»:

На суде пред Божиим Престолом

Встал наш ангел и винил соседа:

Раскололась вся земля расколом

И досталась ангелу победа

На суде пред Божиим престолом.

Но лишь громы прорекли: “победа!”, –

Разодрал он с ворота до низу

На себе серебряную ризу;

И взмолился “пощади” к престолу,

И раздралась плоть отчизны долу.

Беловой автограф незавершенного автокомментария к этому стихотворению назван также, как и заявленная Ивановым книжечка серии – «Раздранная риза». Для Иванова «Наш Ангел – ангел |России| народа русского, – |есть не только| его духовная личность, его умопостигаемое единое я» [44] . Так что не случайно в период обдумывания своей работы о «Раздранной ризе» Вяч. Иванов просит у Флоренского, указать ему тексты об ангелах в Ветхом и Новом Завете.

Этот же образ раздранной ризы возникает и «На пиру богов» С. Булгакова («Растерзано русское царство, но не разодран его нетканый хитон» [45] ), помещенном в сборнике «Из глубины» между статьями Бердяева и Иванова. И здесь под хитоном мыслится та русская душа, за которую «борются рати духовные, желая отнять вверенный ей дар» [46] . Может быть и Булгаков, подобно Бердяеву и Иванову, предназначал свою статью не только для Струве, но и одновременно для религиозно-национально-философской серии «Духовная Русь», одним из активных собирателей материалов для которой он был сам?

Вопрос этот возникает не только из-за тематических перекличек, которых внутри серии достаточно много (апокалиптические мотивы у Бердяева и Дурылина; мотив юродства у Дурылина и Сидорова; общие евангельские образы у Иванова и Булгакова – кстати сказать, образ ризы Христовой, держась за край которой только и спасается человек, возникает и в статье Дурылина о Лескове; осмысление современного исторического момента при посредстве искусства: живописи - иконопись у кн. Трубецкого; литературы – Гоголь, Достоевский, Толстой у Бердяева, Пушкин у Чулкова, Лесков у Дурылина; музыки – Вагнер, Римский-Корсаков у Лосева). Вопрос этот возникает потому, что большинство авторов серии «Духовная Русь» имеют те или иные связи со Струве как издателем. Не говоря уже о Вяч. Иванове, С. Булгакове и Н. Бердяеве, напомним только, что и Дурылин печатался в журнале Струве «Русская мысль» (его статья о Лермонтове была напечатана Струве в 1914 году по ходатайству Булгакова [47] ), что и драма Чулкова «Дети греха» появилась в 1918 году в последнем из выходивших в свет номеров «Русской мысли» (№ 3-6); в той же «Русской мысли» и в том же 1918 году появилась статья кн. Евг. Трубецкого «Россия в ее иконе» [48] , заявленная в лосевском письме к М.В. Сабашникову в качестве шестого выпуска серии. Неясными остаются отношения с издателем «Русской мысли» только двух участников из восьми названных Лосевым в письме Сабашникову – С.А. Сидорова, сотрудничавшего в 1918 году, наряду с Флоренским и Дурылиным, в религиозном журнале «Возрождение» (его статья «Обыденные храмы в древней Руси» напечатана в № 3, с. 12-14) и самого редактора серии – Лосева.

Не был Лосев ни учредителем «Лиги русской культуры», как Бердяев и Булгаков, не печатался он и на страницах «Русской мысли», не был он и среди авторов сборника «Из глубины», хотя сам сборник в библиотеке его был и сохранился, пережив арест и ссылку своего хозяина, пережив бомбежку 1941 года, когда многие книги из лосевской библиотеки были уничтожены навсегда. Возможно, что никаких личных отношений и не было, но это не мешает нам отметить очень интересный параллелизм замыслов. В марте возникает у Струве идея издать сборник и «Библиотеку общественных знаний» под своей редакцией - в марте Лосев пишет Иванову и Флоренскому (не Флоренский ли вместе с Глинкой-Волжским входил в число не названных Лосевым в письме к Сабашникову авторов еще трех предполагаемых помимо прочих десяти, выпусков – одиннадцатого-тринадцатого?) об условиях задуманной под его редакцией серии; по апрельскому письму Аскольдова к Иванову известно, что думали начать печатанье сборника после Пасхи – Лосев пишет в апреле Глинке-Волжскому, что рукопись нужно доставить «не позже середины Святой недели, так как печатание всей серии предположено начать сейчас же после Пасхи»; в августе месяце Струве пишет свою статью для сборника и на этом заканчивается сбор материала и начинается печатанье – в августе месяце Лосев извещает Сабашникова о том, что серия готова к изданию. Кроме хронологического параллелизма, есть, несомненно, и идейный параллелизм: обращение в переломный для России момент к национальной культуре, к национальному духу, освещение основных вопросов бытия русского народа на основе политической внепартийности и преследуя цель «просветительную в широком смысле». Судя по всему, Лосев, как и Струве, в 1918 году относился к тому верному «положительной и творческой идее народа» [49] меньшинству, считавшему, что «на том пепелище, в которое изуверством социалистических вожаков и разгулом соблазненных ими масс превращена великая страна, возрождение жизненных сил даст только национальная идея» [50] .