Кошка в русской литературе.
ЧастьIV.
XX век.
А. С-в, З. Г<иппиус>с.
Л И Л И Т. АпокриФ.
I.
Длинная, длинная лестница. Может быть, потому такая длинная, что Неволин идет медленно, медленно. Он боится. Он не знает, чего боится, не думает, ни о чем не спрашивает себя. Он боится потому, что идет к женщин, которую любит, искренно и давно. Он долго не видал ея, она была больна и не позволяла ему притти к ней. Елена Николаевна жила одна, с молчаливой старой теткой. Юная и веселая, свободная (она овдовъла двадцати лътъ), Елена Николаевна умъла быть такой ровной и такой неуловимой со своими влюбленными, что они все держали себя почтительно и осторожно, никогда не зная, как она к ним относится. Неволин, впрочем, не уха-живал за ней: он ее просто полюбил. И когда. любовь вставала в душ, яркая и всезаслоняющая— он говорил о ней. Почему Елена никогда не отвъ-чала ему „нътъ"—или „да?" Она слушает — значить, любит... Любитъ? Он поднимал на нее глаза—и сразу умолкал. Любовь отступала вглубь души, а оттуда подымался необъяснимый и тупой страх, для котораго у него не было ни слов, ни сил.
Тот же безсловесный страх, душный, темный, покрывал его и теперь. Он даже не боялся ръшительнаго „нътъ"; он боялся ея — и своего страннаго страха.
Длинная лестница кончена. Неволин перед дверью. Надо же войти!
Вот и знакомая комната, вся в солнце. Цветы, цветы... Знакомый, немного душный, как от меха, пыльный и теплый, запах духов... Елена приподнялась с кушетки и, улыбаясь, протянула Неволину узкую, розовую руку. Пушистые черные волосы чуть краснели на солнц. Она щурила глаза; похудевшее личико казалось юным-юнымъ; она была похожа на девочку.
— Садитесь. Я рада вам. Что? Мое здоровье? Лучше, лучше, почти совсъм здорова.
Она все улыбалась, щуря глаза от солнца. Неволин съл рядом и глядъл на прищуренные глаза, на. длинное бълое платье, и на уютно спящую в его складках, любимую черную кошечку Елены— Лоло. Пушистая черная шерсть Лоло чуть краснъла, пронизанная солнечным лучем.
Они говорили: она шутливо, онъ—сдержанно. Он сказал, что измучился за время ея болезни. Он так любит ее... Разв она забыла, что он любитъ?
Елена Николаевна отвернулась и разсмъялась тихонько.
Так она забыла? Он ей напомнить. Он ей скажет опять и опять то же самое, опять будет молить отвъта—все равно какого—но отвъта на самое для него важное, самое главное...
Елена щурилась и улыбалась.
— Отвъта? Вы знаете... Я ничего не знаю. И люблю— да... И не люблю — нът... Может быть, да... Может быть, нът... Самое важное для вас, говорите вы?
Неволин поднял на нее глаза (то, что он говорилъ—была правда, а когда человък говорить другому правду—он опускает глаза)—и вдруг прежний, душный страх сжал его сердце, как никогда раньше. И внезапно стал ярким, осветившись мыслью. Он глядъл на прищуренные глаза, пушистые волосы— и не върил себ.
— Может быть—да... Может быть—нът... Какой вы милый, какой вы искренний! Я върю... Может быть да, может быть нът...
Лоло проснулась, лъниво поднялась, выгибая спинку. Пушистая черная шерсть алъла на солнце. Лоло прищурила глаза и замурлыкала.
„Вот оно, вот оно! — кричала душа Неволина.— Может быть да... Кто это сказалъ? Да въдь она, Елена... разв она человъкъ? Она — кошка, такая же, как Лоло, совсъм, точь в течь, только большая, бълая, с пушистой черной головой...Я люблю—кошку.
Он порывисто встал.
— Какое безуми!—сказал он точно про себя. Елена Николаевна перестала улыбаться.
—— Что вы? Что с вами?
— Ничего... Так. Я, кажется, съ ума схожу немного.
— Ну, что. Не волнуйтесь. Поболтаем о другом. Въдь я еще не оправилась.
Она заговорила о чемъ-то весело, но Неволин едва отвъчаль.
„Кошка-женщина... Женщина-кошка...—думал он безсвязно.—Какая чепуха! И старо. Гдъ-то я читал про это... Сто раз читал. Что похожа на кошку... Да какой там похожа! Она сама—кошка. Две кошки. И я объих боюсь. Одну из них люблю... любил... Люблю? Да разв может человък любить душу звъря?"
Лоло мягко спрыгнула на ковер, потянулась, расширяя лапки, и поочередно, с тихим треском, отдирала их от толстой ткани.
„Навождение!" подумал Неволин, отворачиваясь.-— Не хочу, не хочу, это безумие, я ее люблю"...
Елена Николаевна что-то мягко и тихо говорила ему, кажется, приглашала его поскоръе притти опять. Неволин вышел на свътлую, прохладную улицу. Ему стало легче, свъжъе, страх исчез или притаился, и он уже улыбался, вспоминая про „навождение".Был час вечерен. Долгие, сввжие звоны церквей неслись отовсюду, наполняли улицы и небо ясными голосами. Кругом было чисто и просторно. Колокола твердили „да, да, да..." всегда только „да..." И Неволину казалось, что все вокруг такое правдивое, ясное и простое.
II.
В далеком заброшенном монастыре, в крепкой, сырой башне, сидъл монах, закованный в тяжелыя вериги. Перед ним лежала раскрытая черная книга с золотыми заставками, и он читалъ:
„И когда создал Бог Адама по образу и по подобию своему, то позвал к себе Авадонну, лучшаго из ангелов своих, и сказал ему: „Не хорошо быть человъку одному; но создадим подобную ему женщину, чтобы были они мужем и женою, и чтобы рождали дътей; пусть не прекратится до въка племя человъческое, дабы всегда кто-нибудь созерцал великолъпие мира и славил Творца его. И велю Я тебе, върный слуга мой и ангел, пойди и изготовь из чистой материи тъло для жены, чтобы во всем было оно подобно мужнину, но красотой превосходило его, и изготовь из звъздных лучей душу для жены, и чтобы во всем была она подобна мужниной, но красотою превосходила его, и, сдълав, принеси Мне, чтобы оживил Я их духом Уст Моихъ".
„И услышал ангел Божий, и помыслил в сердце своемъ: „Доколе, о Господи, буду терпеть я от Тебя? Разв не во всем служил я Теб лучше других ангелов Твоих, разв не во всем был я десницей Твоей? Нын же хочешь Себ въчной хвалы от созданий Своих, а мне ничего. Нът больше терпения моего! Я преступлю Твой закон, но за то будет и мне хвала не меньше Твоей!" Так сказал он, и взявъ л и л и т, прекрасное тъло из чистой материи, влил в него часть желчи своей, и приготовив душу из лучей звъздных, примъшал к ней нечистую мысль свою, и так сдълав, принес Господу Въков и сказалъ:
„Что приказал Ты мне, исполнил я".
„Тогда принял Бог тъло и душу жены мужниной, и вдохнул в них дыхание жизни, безсмертный дух Свой, и дал имя ей: „Лилитъ", и сказалъ: „Да будут Адам и Лилит мужем и женою. И которые родятся от них младенцы мужескаго пола, пусть будут они во всем как отец их Адам, и так все мужское потомство их, а которые родятся от них младенцы женскаго пола, пусть будут во всем как мать их Лилит, и так все женское потомство ихъ". И когда проснулся Адам, то увидъл рядом с собою Лилит, прекраснъе которой ничего не было на свът, и восхвалил он за то Господа своего; и были Адам и Лилит мужем и женою, и родились от них через год дв дочери, во всем подобныя матери их Лилитъ; и как только родились он, то сложили молитву Авадонне.
„Но архангел Гавриил пролетал мимо и услышал молитву их к развратившемуся ангелу, и сказал о том Господу. И увидъл Господь весь обман Авадонны и исключил его из числа ангелов Своих, и проклял въчною клятвой, и отнял свътлое сияние от чела его. И взял Бог Лилит у Адама и отдълил безсмертное тъло ея от души и бросил его в бездну, чтобы носилось оно там въчно, с его страшной красотой и гръхомъ; безсмертную же душу вложил он в кошку, животное нечистое, живущее на суше в холодных и теплых странах, и поселилась с того дня душа Лилит в племени кошекъ"...
III.
Опять та же длинная-длинная лъстница. На этот раз не страх, но ужас давил душу Неволина. Онъ помнил „навождеше". Все прошло,—но если опять когда он увидит Елену, ему покажется, что она—не она, не—человъкъ?
„Только бы этой твари там не было, у нея в ногах,—думал он с глупой, безпомощной злобой.— И придет же такое в голову! Я люблю Елену, как она есть, не красоту ея и не душу, а ее, а где любовь—там правда. И я прав. Если она не любитъ— это мое несчастие, но все-таки я прав, и она права. Но я должен знать, я ее спрошу..."
Елена Николаевна совсъм оправилась. Она собиралась выъхать и была в длинном, узком, черном плать, блестящем и переливающемся на солнце. Въдь комната была та же, тот же час, значит и солнце то же.
Она стояла у стола, когда вошел Неволин. Лоло он не замътил, но, только что Елена Николаевна обернулась к нему и длинное платье ея, как черный хвост, безшумно скользнуло по ковру—он понял, что то „навождение"—неустранимо, что он безсиленъ; да, она—кошка. Она—звърь. Но въдь он любит, любитъ! Бъжать от звъриных глазъ? Нът. Нельзя. Ему надо подойти ближе, любовь приказывает, ближе заглянуть в эти глаза, увидъть в них человеческое, ясное, свъжее, простое, — ему нужно.
— Елена Николаевна, — начал он стремительно, боясь остановиться на полуслове,—выслушайте меня, скажите мне, милая, ради Бога...
Он говорил долго, торопясь, требуя, опять умоляя, говорил, что ему „нужно" знать, она не может, не должна...
Он подошел ближе, взял ее за руки, продолжая говорить что-то, шептать, перебивая себя. Любовь, только любовь, ясная и простая, говорила за него. Не думая ни о чем, почти не замътив как,—он обнял ее, кръпко и нъжно, цъловал милое лицо—и вдруг, поняв, что она—не сопротивляется, почувствовал въ сердце острый укол счастья. Любитъ! Значитъ—любитъ!
— Милая! Ты любишь? О, зачъм ты так долго... Любишь? Да? Да?
Но гибкое нъжное тъло вдруг выскользнуло какъ-то непонятно из его объятий, черное платье быстро проволоклось по ковру, Елена Николаевна стояла далеко, вся в солнечном луч, и щурясь, гнъвно и томно смотръла на Неволина.
— Люблю? Кто вам сказалъ? Что это такое? Как вы смъли? Слышите, как вы смъли?
Брови ея хмурились, а свътлые глаза щурились и солнечныя искры дрожали в них улыбками. Круглое личико было сердито, но одна щека горъла.
Неволин еще чувствовал это гибкое, черное, блестящее тъло, лежавшее за секунду в его объятиях, томно-лънивое... Видъл ея глаза, безмысленные, не добрые и не злые, глаза звъря... Солнце попало в них и теперь они горят непонятными искрами. Она отошла, ушла — и что-то говорит ему. Не все ли равно—что? Как „он смълъ"... Да, он не должен был смъть. Онъ—человък, и любить сердце его может только человъка. А она—звърь. Пушистый, мягкий, неразгаданный ласковый звърек с черным хвостом.
Как он мог спрашивать „любит ли?" Кого он спрашивалъ? Разв она понимаешь слова? „Онъ" умъют только ласкаться и царапаться. А там, в глубин прищуренных глазъ—навъки скрытая от людей тайна.
Огненный ужас облил Неволина, как будто заглянув в эти глаза—он заглянул в тайну звъря.
Длинная лъстница... Длинныя улицы... Но звонов нът. Върно отошли вечерни. „Господи! Простишь ли Ты мнъ?"—думал Неволин. „И где же Ты? Гд Твоя правда, Твоя, посланная людям, достойная людей, нужная людямъ?"
IV.
„И тогда навел Бог сон глубоки на Адама и, пока спал он, вынул из груди его ребро и сдълал тъло другой жены для него и взял часть дыхания его, и сдълал душу для жены, и соединил их, и оживил их дыханием жизни, духом Уст Сво-их, и дал имя ей „Ева" и сказалъ: „Да будут Адам и Ева мужем и женою, и да не будет у них и у всего потомства их иной въры, как в Меня, и иной надежды, как на Меня'"'.
„И когда проснулся Адам, то увидъл Еву рядом с собою, и восхвалил за то Господа своего, и были они с Евой мужем и женою, и родились от них через год два сына, во всем подобные отцу их Адаму; и как только родились они, сложили молитву Господу. И много было еще сыновей у Адама и Евы, но не было у них дочери. И должны были сыновья взять себ в жены дочерей Лилитиных, и так пошло от них племя человеческое: мужчины во всем подобные праотцу их Адаму, а женщины,—во всем подобные праматери их, нечистой, прекрасной Лилитъ".
Остановился монахъ: на худом лице его—слъды кровавых слезъ; далекия мысли бродят по его челу. Одна лишь страница остается — и будет дочитана большая черная книга с золотыми заставками, но не хочет он перевернуть ея, и не перевернет никогда. Душа его горъла мукой, и точно сладость ему она.
Но вот, вдалек еще, заслышалось въяние. зыбкое и трепетное, далекое, точно нъжное пъние. И старик стал тревожно и важно прислушиваться. Все ближе и ближе странный шум, все явственнее слышен он, и, наконец, донесся до башни. Монах вскочил, гремя цъпями, но вскрикнул. Тогда разорвались великие цепи, и упал монах мертвый на землю. А святое сияние зажгло книгу, и воздух, и всю башню, и весь заброшенный монастырь, и когда развъяло пепел от них, вознеслось вверх, откуда пришло.
А. С—в.
3. Г—с.
