О.Л.Довгий, А.Е. Махов.
"12 зеркал Пушкина"
Близнецы — Скорпионы
Каченовский Михаил Трофимович
(12 XI 1775—1 V 1842) — издатель «Вестника Европы», профессор Московского университета, критик и переводчик. Именно он вел на страницах «Вестника Европы» литературную войну против Пушкина и арзамасцев, причем делал это исключительно умно — чужими руками (А. Г. Глаголева, М. А. Дмитриева). Однако Пушкину было мало дела до хитростей Каченовского: все, что печаталось против него на страницах журнала Каченовского, поэт для простоты приписывал издателю. В результате именно Каченовскому, а не его сотрудникам, русская литература обязана многими пушкинскими эпиграммами:
Хаврониос! ругатель закоснелый,
Во тьме, в пыли, в презренье поседелый,
Уймись, дружок! К чему журнальный шум
И пасквилей томительная тупость?
Затейник зол, с улыбкой скажет Глупость.
Невежда глуп, зевая скажет Ум.
(Интересно, что «затейник» и «Ум» у Близнецов — контекстуальные синонимы — Астролог).
Там, где древний Кочерговский
Над Ролленем опочил,
Дней новейших Тредьяковский
Колдовал и ворожил:
Дурень, к солнцу став спиною,
Под холодный Вестник свой
Прыскал мертвою водою,
Прыскал ижицу живой.
(Очень верно: Скорпион запросто может стать к солнцу спиною — им ведь руководит Плутон — Астролог).
Были тут и прозаические эпиграммы: «Некстати Каченовского называют собакой, — сказал Пушкин. — Ежели же и можно так назвать его, то собакой беззубой, которая не кусает, а мажет слюнями» . Грубоватая, непушкинская какая-то шутка, — и в самом деле, оказывается, она заимствована из «Украденной записной книжки» Блудова и лишь применена к Каченовскому: «В. говорит, что NN, силясь укусить, только муслит. Много таких людей, от которых слышать брань не больно, а гадко» .
Однако, познакомившись с Каченовским лично, Пушкин перестал писать на него эпиграммы: встреча без масок дала неожиданный итог. «На днях был я приглашен Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на вшивом рынке). А тут разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления» (жене, сентябрь 1832). На самом деле они спорили — на этот раз о «Слове о полку Игореве»: «Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож» (воспоминание И. А. Гончарова). Кажется, победа была не на стороне поэта: «он не мог разорвать хитросплетенной паутины злого паука», — свидетельствовал очевидец (весьма астрологично! — Астролог). И тем не менее этот честный, без тайных подкопов, спор остался в памяти как примирение и дружеская беседа.
В декабре 1832 Каченовский подаст свой голос за избрание Пушкина в члены Российской Академии, а после смерти поэта напишет: «Один только писатель у нас мог писать историю простым, но живым и сильным, достойным ее языком. Это Александр Сергеевич Пушкин, давший превосходный образец исторического изложения в своей Истории Пугачевского бунта».
