ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Девы.

Дмитриев Иван Иванович

(21 IX 1760—15 X 1837) — поэт, баснописец. Пушкин  видел Дмитриева еще в детстве, в доме своих родителей. Именно Дмитриев, в бытность свою министром юстиции, подтвердил сам факт существования Пушкина: выдал Сергею Львовичу свидетельство, что «недоросль Александр Пушкин есть действительно законный сын служащего в Комиссариантском штате 7-го класса С. Л. Пушкина». В первом же опубликованном произведении Пушкина — «К другу стихотворцу» — Дмитриев оказывается в ряду абсолютных авторитетов:

         ... Дмитриев, Державин, Ломоносов,
Певцы бессмертные, и честь и слава россов...

Ломоносов и Державин вполне по праву изъяты Пушкиным из литературных споров, поставлены вне всякой критики: первый давно умер, второй — признанный патриарх; но Дмитриев, казалось бы, автор пока еще весьма далекий от такой канонизации; и тем не менее Пушкин именно его — и даже не Карамзина! — включает в свой краткий перечень «бессмертных»: поистине, Материнский знак — и мать, конечно же, должна быть любящей и нежной:

Ванюша Лафонтен !
Ты здесь — и Дмитрев  нежный
Твой вымысел любя,
Нашел приют надежный
С Крылов ым близ тебя...

«Городок»

Почему бы, в самом деле, не быть Дмитриеву, так трогательно воспевшему муки «сизого голубочка», «нежным»; почему бы не довериться ему, не искать именно у него теплой поддержки, защиты, покровительства? Он и в самом деле порой ведет себя как любящий родственник: в 1818 участвует «всем сердцем... в его [Пушкина] болезни» и «по заочности любит, как прекрасный цветок поэзии, который долго не побледнеет» [1] .

Каково же было неприятное изумление Пушкина, когда «нежный» Дмитриев  обошелся с ним, как с напроказившим мальчишкой: пустил гулять несколько язвительно-уничтожительных отзывов о «Руслане...» — и ведь каких обидных отзывов! Сравнил с «Энеидою» Осипова  [2], которого Пушкин так не любил, называл «холодным, однообразным» (в письме А. А. Бестужеву, 13 июня 1823); Воейкову сказал: «Я тут не вижу ни мыслей, ни чувств: вижу одну чувственность» — и это якобы частное мнение, изображающее Пушкина похотливым юнцом, Воейков торжествующе предал тиснению  [3] . И наконец, в письме Вяземскому пожалел, что Пушкин «не поставил в эпиграф известный стих с легкою переменою: La mere en defendra la lecture а sa fille»  [4] . Без этой предосторожности поэма его с четвертой страницы выпадет из рук добрыя матери» (письмо Вяземскому, 20 октября 1820)  [5] .

«Мать запретит...» — «Мать дочери велит на эту сказку плюнуть...» Дева-мать отнеслась весьма сурово к своему своевольному дитяти, и Пушкин долго помнил обиду: сохраняя все внешние признаки пиетета (подарил Дмитриеву, словно назло его мнению, экземпляр «Руслана...»), не упустил случая поиздеваться над дряхлеющим поэтом вместе с Языковым в Тригорском, сочинив цикл «нравоучительных четверостиший» — пародий на наивные морализирующие «Апологи» Дмитриева. Самая жестокая из этих пародий называется «Мартышка»:

Мартышка с юных лет прыжки свои любя,
И дряхлая еще сквозь обручи скакала;
Что ж вышло из того? — лишь ноги изломала.
Поэт! на старости побереги себя!

Образ «обезьяны» у Пушкина ассоциируется с самыми смешными и постыдными сторонами минувшего осьмнадцатого столетия, которому безвозвратно принадлежит и устаревший Дмитриев: «Чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако эта забава достойна старой обезьяны XVIII столетия» (брату, осень 1822). Уж не отплатил ли Пушкин «мартышкой» за то давнее обвинение в «чувственности вместо чувства»? Впрочем, дело, конечно, не только в этом: вообще — «что такое Дмитриев? Все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова...» (Вяземскому, 8 марта 1824).

Отплатил сполна за обиду — и успокоился: в 1830-е гг. завязалась переписка между Пушкиным и Дмитриевым, полная взаимных реверансов, выражений восхищения и тонкой, но взаимно хорошо понимаемой иронии по поводу литературных оппонентов: «Ваши «Годунов», «Моцарт и Салиери» доказывают нам, что вы не только Поэт-Протей, но и сердцеведец, и живописец, и музыкант» (Дмитриев — Пушкину, 1 февраля 1832); «Переживите наше поколение, как мощные и стройные стихи ваши переживут щедушные нынешние произведения»; «Переживите молодых наших словесников, как ваши стихи переживут молодую нашу словесность» (Пушкин — Дмитриеву, 14 февраля 1832; 14 июня 1836).

Дмитриев — и «молодая наша словесность», обреченная тлену; где же видит себя Пушкин? Он, так плохо этой «молодой словесностью» понимаемый, теперь скорее с Дмитриевым, c «бессмертными» — по ту сторону «современности» и времени, которое в конце концов стерло все лишнее и оставило лишь память о ласке — почти материнской — «нежного Дмитрева».

И Дмитрев  не был наш хулитель;
И быта русского хранитель,
Скрижаль оставя, нам внимал
И Музу робкую ласкал...

Пропущенные строфы 8 главы «Онегина»