ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е.Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Львы.

Граф Дмитрий Иванович Хвостов

Хвостов Дмитрий Иванович

(30 VII 1756 — 3 XI 1835) — поэт, член «Беседы Любителей русского слова», «добрый, ласковый старец, который во весь век ни против кого, кроме себя самого, грешен не бывал» (Катенин   [1] ). Ну, конечно:

                         Граф Хвостов ,
Поэт, любимый небесами,
Уж пел бессмертными стихами
Несчастье невских берегов...

Чтобы не смять уса лихого,
Ты к ночи одою Хвостова
Его тихонько обвернешь... —

А Пушкина Хвостов  любил, стихи ему посвящал:

Тебе дала поэта жар
Мать вдохновения — природа,
Употреби свой, Пушкин  дар
На славу русского народа...
...Любитель муз, с зарею майской,
Спеши к источникам ключей:
Ступай подслушать на Фурштатской,
Поет где Пушкин-соловей!

"Соловей в Таврическом саду"

И в письмах жаловал, призывал верить, что «творения ваши и мои будут оценены не сыщиками-современниками, а грядущим потомством»  [3] .

Впрочем, Близнецовый цинизм, кажется, Хвостову претил — о книге «Стихотворения Александра Пушкина» пиит заметит: «В ней таланта много, остроты довольно, блеску еще более. А шутки часто плоски или подлы...»  [4] . А дальше, по поводу стихотворения «Наполеон», — неожиданно знакомая нам мысль: «О последнем [Наполеоне] похвала некстати. Он враг человечества и превозносимой свободы. Если Пушкин восхищается его гением, то что такое гений без доброго сердца?» (с. 272).

Оставь герою сердце! Что же
Он будет без него?

Получив ложное известие о смерти Хвостова, Пушкин напишет Плетневу: «Мой Юсупов умер, наш Хвостов умер» (22 июля 1831).

«Наш Хвостов...» Он действительно не так уж чужд был Пушкину; Вяземский, шутливо упрекая Пушкина (в письме от 16 и 18 октября 1825):

Ты сам, Хвостова подражатель,
Красот его любостяжатель,

имел на то не только шуточные основания: непредвзятый читатель Хвостова может уловить некоторые неожиданные отзвуки: «Там лодка ждет струистой влаги» («Весна в Петрополе 1829 года») — «так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге...»; или: «беруся я Искусством оживить души твоей царицу» (басня «Лев и мудрая змея») — «для вас, души моей царицы...» («Руслан и Людмила»).

Пушкин следил за всеми новинками Хвостова. «Пришлите же мне ваш «Телеграф». Напечатан ли там Хвостов? что за прелесть его послание! достойно лучших его времен» (Пушкин — Вяземск ому, 28 января 1825). И творчество его хорошо знал, о чем свидетельствуют не только «плагиаты», но и скрытые аллюзии в письмах. Вот, например, Пушкин пишет Киреевскому по поводу закрытия журнала «Европеец»: «Донос, сколько я мог узнать, ударил не из булгаринской навозной кучи, но из тучи». Здесь скрыт намек на парадоксальную хвостовскую басню «Туча, Гора и Куча»: странники бредут по дороге и видят огромную тучу, которая пугает их; пройдя еще немного, они обнаруживают, что туча оказалась всего лишь горой; когда же

До места добрели,
Где видели Кавказ и тучу,
Лишь там стоглазые нашли
С песком большую кучу.

Мораль:

Мечтатель бед себя напрасно беспокоит:
Воображение не редко замки строит.

Пушкина не могло не восхитить в этой басне то, как Хвостов по-свойски расправился с законами оптики: ведь удаленный предмет кажется меньше, а не больше своего реального размера. Впрочем, иконопись знает так называемую обратную перспективу, и с этой точки зрения у Хвостова все в порядке.

Из общих с Пушкиным черт — особое внимание к теме смерти, соседствующее с макабрическим юмором. Один их хвостовских льстецов, некто Щедрицкий, заверял его: «Вы не умрете, сиятельнейший граф, хотя часто упоминаете о смерти»  [5] ; в самом деле Хвостов говорит о смерти и загробном мире часто и своеобразно — Евгению Болховитинову он пишет, что за промедление в издании его словаря будет ему «попрекать из гроба»; о своем переводе «Поэтического искусства» Буало  заявляет, что «Тредьяковский прислал мне оный с того света...»  [6] .

Трудно удержаться и не привести как пример хвостовского черного юмора, так напоминающего пушкинские шуточки на тему смерти, характерный анекдот из его тетради анекдотов, поныне не изданной: «Покойный князь Кочубей  29 апреля 1834 года бывши на дворянском празднике, подошел к отставному тайному советнику Петру Андреевичу Кикин у, между прочих разговоров спрашивал он у него о жизни деревенской и долго ли Вы пробудете здесь. — Кикин отвечал: Я в мае месяце опять поеду в Рязанскую деревню. Князь Кочубей продолжал: Я последую вашему примеру и сам за Вами вслед отправлюсь в мою Полтавскую вотчину. — Случай доказал, что оба они сдержали слово и отправились — Кикин простудился на бале и умер 18 мая; Князь Кочубей, одержимый тяжкою болезнию, около тех же чисел доехав до Москвы скончался не позже 3-го июня нашего штиля»  [7] .  Любопытно, что и Пушкин отметит в дневнике смерть князя Кочубея, —  и отметит юмористически: запишет в дневник эпиграмму.

В басне «Старик и Три Юноши» Хвостов изображает юношей, ожидающих скорой и верной смерти некого старика — все, однако, происходит не так, как они рассудили:

Погибли юноши! — один дурак влюбился
                         И застрелился,
         Другой ухлопан на войне,
А третий жизнь скончал морей на дне.
         Старик доколе жив остался,
О них воспоминал — и часто сокрушался.

Неравнодушный к этой теме Пушкин словно подхватывает у Хвостова мотив, играя с количеством юношей и стариков, — сначала в стихотворении «Гроб юноши»:

         Но старцы живы,
А он увял во цвете лет...

а затем и в «Скупом рыцаре»:

Цвел юноша вечор, а нынче умер,
И вот его четыре старика
Несут на сгорбленных плечах в могилу.

Хвостов и сам своей жизнью сам словно бы воспроизводит эту же трагикомическую ситуацию. Когда известие о его смерти в 1831, в разгар холеры, оказалось мнимым, Пушкин  писал Плетнев у: «С душевным прискорбием узнал я, что Хвостов  жив. Посреди стольких гробов, стольких ранних или бесценных жертв Хвостов  торчит каким-то кукишем похабным... Бедный наш Дельвиг ! Хвостов  и его пережил. Вспомни мое пророческое слово: Хвостов  и меня переживет. Но в таком случае, именем нашей дружбы, заклинаю тебя его зарезать — хоть эпиграммой» (3 августа 1831). Обращение не по адресу: Плетнев  — не Дельвиг, и эпиграмм он никогда не писал . А Хвостов  словно слышит эти угрозы литературных «убийц» и торжествует над их бессилием: «Может быть и я доживу до своего Занд а, но Ж... говорит, что еще кинжалы тупы»  [8] .

Не пришлось, однако, Хвостова резать, Пушкин а он не пережил: и на подлинную — не мнимую, не «литературную» — смерть Хвостова Пушкин никак не откликнется.

А после смерти оба певца Петербурга и его наводнений не захотели лежать в городе, в тесном обществе собратий по перу, — и «отправились»: Пушкин — в Святогорский монастырь, к матери, а Хвостов — в свою Выползову Слободку Переславского уезда, к отцу. И оба — так любившие жанр эпитафии, — не пожелали эпитафий на своих надгробиях, и вообще упоминаний о ремесле и призвании. «Здесь положено тело графа Дмитрия Ивановича Хвостова, действительного тайного советника, сенатора и кавалера», — гласит надгробие Хвостова  [9] .