ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Весы.

Хитрово Елизавета Михайловна

(30 IX 1783—15 V 1839) — дочь М. И. Кутузова, мать Д. Ф. Фикельмон . Хозяйка аристократического салона, в котором, по словам Вяземск ого, «имела верные отголоски вся животрепещущая жизнь, европейская и русская, политическая, литературная и общественная». «Она скорее некрасива, чем красива, но очень романтически настроена», — свидетельствует современник  [1] . Неизменное романтическое настроение Елизаветы Михайловны отражало уже знакомое нам и по другим Весам свойство: безусловную преданность одной неподвижной идее — в данном случае идее дружбы; той особой amitiй amoureuse, «любовной дружбы», которая могла окрашиваться в самые возвышенные, почти религиозные тона самопожертвования, самоотречения, загробной верности. «Она была неизменный, твердый, безусловный друг друзей своих, — вспоминал Вяземский , — ... в ней дружба возвышалась до степени доблести. Где и когда нужно было, она за них ратовала, отстаивала их, не жалея себя, не опасаясь для себя неблагоприятных последствий, личных пожертвований от этой битвы не за себя, а за другого». Когда врачи для излечения сумасшедшего Батюшков а порекомендовали ему физическое общение с женщиной, Хитрово объявила о своей готовности на отчаянный «дружеский поступок», о чем мы узнаем из иронической записки Пушкина к княгине Вяземск ой (4 июня 1832): «Она [Хитрово] как нельзя более тронута состоянием Батюшкова — и предлагает самое себя... с самоотвержением истинно удивительным».

Но главным героем этой «набожной мечты» о жертвенной дружбе был для Елизаветы Михайловны Пушкин. К нему она питала самую нежную, страстную привязанность; Пушкин  был в ее салоне как дома: здесь предугадывались его малейшие желания, здесь всегда были готовы прийти ему на помощь. По положению своему в великосветских и дипломатических кругах, по доступу ко всем новинкам иностранной литературы Хитрово  была очень полезна Пушкин у — и он не отказывался принять столь горячо предлагаемую помощь. Застряв в чумную осень 1830 в Болдине, Пушкин с шутливым цинизмом сожалеет, что не написал вовремя Хитрово: «Кабы знал, что заживусь здесь, я бы с ней завел переписку взасос и с подогревцами, то есть на всякой почте по листу кругом — и читал бы в нижегородской глуши le Temps и le Globe» (Вяземск ому, 5 ноября 1830). В качестве близкого друга Елизавета Михайловна  поэта получила и анонимный пасквиль; 29 января она войдет в кабинет, где умирал Пушкин, и станет на колени...  [2]

Подобно П. А. Осиповой, Е. М. Хитрово обладала тонкой настроенностью на душу поэта, способностью угадывать его состояние и предчувствовать угрожающую ему беду. «Любовь моя к вам беспокойна и мучительна» (18 марта 1830). «Прозаическая сторона брака — вот чего я боюсь для вас!» — восклицает она вполне пророчески (май 1830). Была в ней и готовность служить Пушкину: если Осипова намеревалась сделаться его «управительницей», то Хитрово умоляла о большем: «Не лишайте меня счастья быть у вас на посылках»; «располагайте мною во всем и без всякого стеснения» (18 марта и май 1830). Однако такта, чувства границы, «недоступной черты», которым так отличалась умная Осипова, Елизавете Михайловне решительно не хватало: «если бы вы знали, до какой степени мне нужно вас увидеть — вы бы сжалились надо мной и вернулись бы на несколько дней»; «я нахожу совершенно необходимым, чтобы вы подтвердили письмом получение этой записки — не то впредь для вас нет извинений» (18 марта и май 1830). Поистине, «несносна ее заботливость», как говорит князь в «Русалке» о любящей жене; и Пушкин  в разговорах и переписке с друзьями не щадит «Лизу голеньк ую». «Если ты можешь влюбить в себя Елизу, то сделай мне эту божескую милость. Я сохранил целомудренность, оставя в руках ее не плащ, а рубашку..., а она преследует меня и здесь и письмами и посылками. Избавь меня от Пентефреихи» (Вяземскому, март 1830). «Кланяйся и всем моим прелестям: Хитровой первой. Как она перенесла мое отсутствие? Надеюсь, с твердостию, достойной дочери князя Кутузова» (жен е, 8 октября 1833). Или — совсем уж немыслимый пассаж из письма к Вяземск ому (14 августа 1831): «Лиза  написала было мне письмо вроде духовной: верьте нежности той, которая будет любить вас и за гробом и проч., да и замолкла; я спокойно себе думаю, что она умерла. Что же узнаю? Элиза  влюбилась в вояжера Mornay  да с ним кокетничает». Самой же Хитрово Пушкин грубит откровенно, словно любуясь рельефностью, которую приобретал его цинизм на фоне монотонного романтического энтузиазма «княжны Кутузовой-Смоленской» (как любила она сама подписываться): «Больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки!» (Пушкин — Хитрово, август-октябрь 1826).

 Вот обычная его вежливая отговорка от обязательного ежедневного посещения салона: «Одно крайне досадное обстоятельство лишает меня сегодня счастья быть у вас. Прошу принять мои сожаления и извинения, равно как и выражение моего глубокого уважения». Или пример более тонкой игры: «Я в восхищении, что вы покровительствуете моему Онегину; ваше критическое замечание столь же справедливо, как и тонко, как все, что вы говорите; я поспешил бы прийти и выслушать все остальные, если бы не хромал еще немного и не боялся лестниц». В письме к ней он может излить свою мучительную страсть к Закревск ой — ничего, стерпит. Ей можно написать и такое: «Извините, сударыня: я заметил, что начал писать на разорванном листе, у меня нет терпения начать сызнова». И самое главное — ни одного стихотворения за все годы такой невиданной преданности; так и прилипла к Елизавете Михайловне одна лишь оскорбительная эпиграмма Соболевск ого, которую приписывали Пушкину:

Лиза  в городе жила
С дочкой Долинькой;
Лиза  в городе слыла
Лизой  голенькой...

Дева или Скорпион от тысячной доли таких насмешек сделали бы все, чтобы свести Пушкин а с лица земли, — а Весы как будто ничего и не знают; а может, и действительно не знают? Им и в голову не придет, что над ними можно смеяться!