ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Рак.

Горчаков Александр Михайлович

(15 VII 1798—11 III 1883) — лицейский товарищ Пушкина, дипломат. «Благородство с благовоспитанностью, ревность к пользе и чести своей, всегдашняя вежливость, усердие ко всякому... Опрятность и порядок царствуют во всех его вещах», — это из отзывов учителей о том, кому

...под старость день лицея
Торжествовать придется одному.

Не случайно именно его аккуратные тетрадки с записями лекций по русской словесности дойдут до нас, и мы из первых рук узнаем, чему учил на своих занятиях Николай Федорович Кошанский. «Был он исключительной красоты..., самовлюблен, чванлив и мелочно-злопамятен. Товарищи его не любили. Но Пушкин, не находясь с ним в дружеских отношениях, как-то тянулся к нему», — пишет Вересаев. Не совсем так: не «тянулся», а «тянуло». Горчаков  действительно «счастливец с первых дней»; в ранней юности ему послан такой мощный — и такой безотказный и великодушный источник энергии, который унесет его в бессмертие. В 1814 осторожный князь отберет у Пушкина фривольную поэму «Монах». Когда в 1825 Горчаков  для поправления здоровья приедет в Россию (за границей здоровье не поправишь!) и посетит своего дядю Пещурова (Рак очень дорожит родственными связями, и уж, конечно, в его голову никогда не придут мысли вроде тех, с которыми ехал к своему дяде Евгений Онегин) в Псковской губернии, Пушкин  прискачет из Михайловского для встречи (Раку для поправления здоровья необходимо зарядиться пушкинской энергией — как же можно отказать?), целый день проведет у постели больного, станет читать ему только что написанного «Годунова», выслушает критику и поучения по поводу слова «слюни», резанувшего ухо благовоспитанного дипломата («Вычеркни, братец, эти слюни. Ну к чему они тут?»), и пообещает переделать сцену — но не переделает. Горчаков же, как и в 1814, останется в полной уверенности, что Пушкин  переделал сцену, а он, Горчаков, переделал Пушкина... И, наверно, ужасно бы удивился, если бы узнал, что Пушкин  написал об этом свидании: «Мы встретились и расстались довольно холодно — по крайней мере, с моей стороны» — но он этого никогда не узнает, а в поэзии этот эпизод останется так:

Но невзначай, проселочной дорогой,
Мы встретились и братски обнялись.

И мы не помним тех дипломатических промахов, которые допустит министр иностранных дел Горчаков, — промахов, над которыми потешалась вся Европа, например, как дряхлый Горчаков  по рассеянности вручил лорду Биконсфильду секретную карту, где для русской делегации были отмечены максимальные территориальные уступки, на которые она может идти; не помним, как благомыслящий князь отказался вступить в тайное общество, как отказался войти в комиссию по созданию памятника Пушкину в 1870, не помним его слов о Пушкине: «Его поведение всегда было нелепым...»  [1] Мы всего этого не помним. Останется лишь великодушное отражение Горчакова в щедром пушкинском зеркале:

Ты, Горчаков , счастливец с первых дней,
Хвала тебе, фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной,
Все тот же ты для чести, для друзей...