ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Овны.

Гоголь Николай Васильевич

(1 IV 1809—4 III 1852) — писатель. Впервые о Гоголе сообщил Пушкину Плетнев  в письме от 22 февраля 1831. Пушкин ответил, что произведений Гоголя еще не читал «за недосугом». Но досуг все же нашелся: «Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки». Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия, какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился». Личное знакомство Пушкина с Гоголем состоялось 20 мая 1831 в Петербурге, естественно, у Плетнева,подарившего Пушкина своему Знаку Смерти.

В собрании знаменитых слов о Пушкине словам Гоголя принадлежит не последнее место: «Он более всех, он далее раздвинул ему [русскому языку] границы и более показал все его пространство»; «в каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт». Случайно ли, что мысль описать Пушкина в таких вот внешних территориальных терминах — «пространство», «границы», — пришла в голову человеку, решительно неспособному пребывать в неподвижности и имевшему поистине чудовищную «охоту к перемене мест», — человеку, не выносившему «границ» и лечившему себя пространством, бесконечными перемещениями в нем: «после каждой неудачи в его литературной судьбе ... он поспешно покидал город, в котором находился», — замечает о Гоголе Набоков   [1] . Здесь, конечно, точка их близости: Пушкин — также скорее «странствователь», чем «домосед» (если воспользоваться классификацией из хорошо известной в то время притчи Батюшкова):

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,
Куда б ни вздумали, готов за вами я...

«Путешествие нужно мне нравственно и физически» (Нащокину, около 25 февраля 1833). И как ни проклинает он дорогу, как ни «вздыхает о пристани» — но вновь и вновь пускается в путь:

То ли дело, братцы, дома!..
Ну, пошел же, погоняй!..

И «границы» Пушкин ненавидит до такой степени, что именно от «границы» в ее самом идиотском материальном воплощении ждет себе смерти:

...Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.

«Раздвинул границы языка» — Пушкин, которому по злой иронии судьбы не суждено было пересечь даже границу России, оценил бы по достоинству этот комплимент! Нельзя пересечь, но можно «раздвинуть» — гораздо более сильное, почти магическое действие. Пушкин открыл «пространство слова» — и он же, так много ездивший по Руси, открыл Гоголю русское пространство, «раздвинул его»: «внушил» ему описание степи в «Тарасе Бульбе»  [2] , подарил сюжеты поэмы, где главным героем является колесящая по всей России бричка, и пьесы, состоящей из встречи и проводов некоего проезжающего. Образ «пространства слова» в сюжете о Пушкине и Гоголе явно неотделим от этой общей их любви к пространству внешнему. И Россия, конечно, — апофеоз пространства. Гоголь перехватывает у Пушкина тему великого русского пространства в тот момент, когда в скептических умах образ «огромной России» решительно себя дискредитировал, когда Пушкин в послании «Клеветникам России» пытался еще это пространство воспеть:

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,
От финских хладных скал до пламенной Колхиды,
         От потрясенного Кремля
         До стен недвижного Китая,
         Стальной щетиною сверкая,
         Не встанет русская земля? —

но Вяземский уже одергивал его: «Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и хвастаться, что мы лежим в растяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия — Федора, а нравственная — дура. Велик и Аникин, да он в банке»  [3] . Та же ирония в адрес русских просторов — в философских письмах Чаадаева: «Чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера»  [4] . Вяземскому и Чаадаеву вторил Тютчев, воспевший хвалу железным дорогам как победительницам «самого страшного врага» человека — пространства: «На меня они благотворно действуют, потому что они успокаивают мое воображение касательно самого моего страшного врага — пространства, ненавистного пространства, которое на обычных дорогах топит и погружает в небытие и тело наше и душу». «О, проклятые расстояния!» — восклицает он то и дело в письмах; не удивительно, что восточноевропейская и русская равнина, как воплощение чистого, незамутненного пространства в его полной наготе, пространства как такового, произвела на Тютчева самое тягостное впечатление: «Попадаешь на необъятную равнину, скифскую равнину, которая так часто поражала тебя на моей рельефной карте, где она образует огромную плоскость; а в действительности она не привлекательней, чем на карте»  [5] .

Страх перед пространством, отвращение к нему — вот квинтэссенция русского западничества; совсем иное дело — Пушкин и Гоголь: у них русское пространство не пусто, но до отказа заполнено. Прочитаешь стихи из письма Соболевского, где русская пространство дано, казалось бы, в одном лишь гастрономическом отношении, — и диву даешься: как мог Тютчев, знавший прекрасно этот путь, не заметить ни забавных тверских итальянцев, ни мужичка с колымагой, ни бессмертных «податливых крестьянок», не говоря уже о синих форелях и пожарских котлетах, — а увидел одну лишь «огромную плоскость»! Именно эту зоркость путешественника унаследовал от Пушкина Гоголь; и воспринял сразу же еще одно — загадочную связь пространства с мыслью, которую начисто отрицали и Вяземский, и Тютчев. «У нас от мысли до мысли пять тысяч верст», физическая Россия подавляет Россию умственную; и для Тютчева пространство подавляет мысль: «Человеческая мысль должна отличаться почти что религиозным рвением, чтобы не быть подавленной страшным представлением о дали»  [6] . Совсем иначе — у этих двух «несносных наблюдателей»; путь рождает образы:

Я ехал к вам: живые сны
За мной вились толпой игривой...

Пространство не подавляет, но рождает мысль, и чем бесконечней даль, тем бесконечней мысль: «Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца?» — скажет Гоголь о России в «Мертвых душах».

Нет ни у Пушкина, ни у Гоголя страха пространства, раздвигающейся дали, бесконечности; оба они пережили «бездну пространства», разглядели в ней целые миры, вот почему знаменитое определение Гоголя, с которого мы начали («в каждом слове бездна пространства...») одновременно и метафорично, и буквально: русское пространство втянуто Пушкиным внутрь слова, и слово стало беспредельным.

Однако при всем этом глубоком сродстве своих «странствований» — «в одном экипаже» Пушкин и Гоголь не ездили: каждый сам по себе. Впрочем, Пушкин мог позволить себе зайти к Гоголю и рыться у него в бумагах, — не написал ли чего нового? — но к себе слишком близко Гоголя не подпускал: «Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину» (Нащокин). (Астролог тут заметит: Близнецы прекрасно знают, что с Овном нельзя допускать никакого амикошонства — тут же сядет на голову и поедет! — и умеют мягко и деликатно, но незыблемо установить с Овном необходимую дистанцию).

Да и вряд ли близкое общение с Пушкиным было бы полезно Гоголю. Взять хотя бы оригинальные доводы, которыми Пушкин убеждал молодого малоросса скорее начать капитальный труд: «начал он представлять мне слабое мое сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано...»  [7] . Оно, конечно, все верно, и смерть приходит внезапно, о чем циничные Близнецы всегда рады порассуждать, — но страшно и представить, какое впечатление эти «ума холодные наблюдения» могли произвести на мнительного, нервного Гоголя! Так что пускай уж каждая едет своей дорогой — гоголевская бричка и пушкинская «телега жизни».