О.Л.Довгий, А.Е. Махов.
"12 зеркал Пушкина"
Близнецы — Водолеи.
Гнедич Николай Иванович
(13 II 1784—15 II 1833) — поэт, переводчик «Илиады», библиотекарь
Публичной библиотеки, театрал. «В университете его называли ... ходульником,
потому что он любил говорить свысока и всякому незначительному обстоятельству и
случаю придавал какую-то важность... Он увлекался всем, что выходило из
обыкновенного порядка вещей, прочитал три раза «Телемахиду» Тредьяковского от доски до доски и даже находил в
ней бесподобные стихи» (С. П. Жихарев); «Он, кажется, думал гекзаметрами и
относился ко всему с вершины Геликона» (В. А. Соллогуб). (Очень
похоже на истину, — подтвердит Астролог, —
Водолей действительно живет в своем мире,
куда вход открыт лишь немногим, и реальность замечает далеко не всегда —
поэтому с ним хорошо говорить о предметах высоких, желательно, не имеющих
практического применения, но не стоит заниматься конкретными делами: можно оказаться
в незавидном положении, чего Водолей даже и не заметит.) Одним словом, — «вечно
восторженный поэт Гнедич», — лучше не скажешь, чем Пушкин в статье «Мои замечания
о русском театре». Рукопись этой статьи Пушкин подарил актрисе Семеновой, а та сразу отдала ее Гнедичу, — но
он, похоже, совсем не обиделся на такую оценку.
Пушкин
познакомился с Гнедичем еще в послелицейскую пору, они много
общались, восхищались произведениями друг друга — но это ведь не повод, чтобы
поручить Водолею издать произведения, столь им хвалимые. Конечно же,
Ты, коему судьба дала
И смелый ум и дух высокой,
И важным песням обрекла,
Отраде жизни одинокой;
О ты, который воскресил
Ахилла призрак величавый,
Гомера музу нам явил
И смелую певицу славы
От звонких уз освободил, —
все это Водолей может,
но может и издать «Кавказского пленника» и заплатить автору всего 500 рублей
ассигнациями и прислать всего один экземпляр поэмы (а куда больше-то? Автор
ведь уже знаком с нею!) Обижаться — бессмысленно, можно только запомнить на
будущее, и когда Водолей вновь предложит свои услуги — вежливо отказаться,
прокомментировав это в письме к Вяземскому так: «Гнедич
хочет купить у меня второе издание «Руслана» и
«Кавказского пленника» — но timeo danaos [боюсь данайцев (даже и дары приносящих)],
то есть боюсь, чтоб он со мной не поступил как прежде... Перепишись с ним —
возьми на себя это второе издание» (19 августа 1823). «Гнедич
шутит со мной шутки в другом роде. Он
разгласил, будто бы все новые стихи, обещанные мною Я. Толстому, проданы уже ему, Гнедичу» (Пушкин — А. А. Бестужеву, 12 января 1824); «Гнедич
, хоть и невыгодный приятель, зато уж копейки
не подарит и смирно себе сидит, не бранясь ни с Каченовским, ни с Дмитриевым» (Пушкин — Вяземскому, 25-26 июня 1824).
Все так: и
приятель невыгодный, и копейки не подарит — не потому что жаден, просто с его
точки зрения это ерунда; он и водится со всеми без разбора, все у него друзья,
и сказать может все что угодно — выход один: зная Водолея, понять, что он не
изменится, и не поручать ему того, что он астрологически не в силах выполнить,
чтобы не пришлось потом обижаться (он ведь даже и не поймет, за что на него
обиделись!), а лучше продолжать говорить с ним о высоком, хвалить его творения
и выслушивать похвалы своим.
Крив был Гнедич поэт,
преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод...
Действительно,
архаизирующий перевод «Илиады» классика-Гнедича, противника карамзинской школы,
Пушкину вряд ли мог нравиться; по свидетельству Я. Н. Толстого, Пушкин, прослушав еще на заседании
«Зеленой лампы» фрагмент «Илиады», произнес экспромт:
С тобою в спор я не вступаю,
Что жесткое в стихах твоих встречаю;
Я руку наложил,
Погладил —
занозил.
«Жесткие» — для
Пушкина едва ли не самое бранное слово о стихах; это уже напоминает совсем
обидное определение и применение «жесткой оды» Хвостова («Ты и я»). Но разве
можно с «вечно восторженным Гнедичем» говорить языком эпиграммы? Он ведь ее,
пожалуй, и не заметит, и не обидится — как не обиделся Гнедич на статью Пушкина
о театре (может, просто ее и не прочитал?). Нет, не надо эпиграмм, лучше вот
так:
Слышу умолкнувший глас
божественной эллинской речи;
Старца великого тень чую смущенной душой...
или:
С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ожидали,
И светел ты сошел с таинственных вершин
И вынес нам свои скрижали...
Как отзывчив был
Гнедич на такой тон и стиль! Даже когда Пушкин опубликовал в «Литературной
газете» совсем небольшую, в абзац, заметку о переводе «Илиады», Гнедич пришел в совершеннейший
экстаз: «Любезный Пушкин! Сердце мое полно; а я один: прими его
излияние... Едва ли мне в жизни случится читать что-либо о моем труде, что было
бы сказано так благородно, и было бы мне утешительно и сладко! Это лучше
царских перстней» и т. д. (6 января 1830). Ну какие тут эпиграммы? (А переводить
Водолей действительно очень любит, несмотря на весьма относительное знание иностранных
языков — Гнедич, по воспоминаниям, даже французский знал
плохо, и Пушкин даже пародирует сомнительный французский «покойного Гнедича» в
письме к жене от 14 и 16 мая 1836, — однако переводы Водолея всегда блистательны:
просто он действительно «долго беседует один» с тем, кого переводит).
А вот ответная
оценка — на том же, восторженном языке:
Пушкин, Протей
Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений!
Уши закрой от похвал и сравнений
Добрых друзей!...
Кажется, что так
и слышишь знаменитую декламацию Гнедича — воспитателя Семеновой, — «певучую,
трескучую, крикливую, но страстную» (С. Т. Аксаков).
