Кошка в русской литературе.
Часть IV.
XX век.
Зинаида Николаевна Гиппиус.
Сон
Наивный месяц, мал и тонок,
Из белых облачных пеленок
Смотрел на луг. А на лугу —
Сидел взъерошенный котонок,
Как в зачарованном кругу.
Зачем он был, зачем сидел,
И отчего так месяц бел, —
Все мне казалось непонятно...
Но был котенок очень смел,
А луг круглился необъятно.
И пенилась моя надежда, —
В котенке, в небе, — как вино...
Иль это сонная одежда
На том, что есть, — но не дано,
Что наяву утаено?..
Игра
Совсем не плох и спуск с горы:
Кто бури знал, тот мудрость ценит.
Лишь одного мне жаль: игры...
Ее и мудрость не заменит.
Игра загадочней всего
И бескорыстнее на свете.
Она всегда — ни для чего,
Как ни над чем смеются дети.
Котенок возится с клубком,
Играет море в постоянство...
И всякий ведал — за рулем —
Игру безумную с пространством.
Играет с рифмами поэт,
И пена — по краям бокала...
А здесь, на спуске, разве след —
След от игры остался малый.
Пускай! Когда придет пора
И все окончатся дороги,
Я об игре спрошу Петра,
Остановившись на пороге.
И если нет игры в раю,
Скажу, что рая не приемлю.
Возьму опять суму мою
И снова попрошусь на землю.
С варевом
Две девочки с крошечными головками,
ужасно похожие друг на дружку,
тащили лапками, цепкими и ловкими,
Уемистую, как бочонок, кружку.
Мне девчонки показались занятными,
заглянул я в кружку мимо воли:
суп, — с большими сальными пятнами,
а на вкус — тепловатый и без соли.
Захихикнули,мигнули: «Не нравится?
Да он из лучшего кошачьего сала!
Наш супец — интернационально славится;
а если тошнит, — так это сначала...»
Я от скуки разболтался с девчонками;
их личики непрерывно линяли,
нл голосами монотонно-звонкими
они мне все о себе рассказали:
«Личики у нас, правдв,незаметные,
мы сестрицы, и мы — двойняшки;
мамаш у нас количества несметные,
и все мужчины наши папашки.
Я — Счастие, а она — Упокоение,
так зовут нас лучшие поэты...
Совсем напрасно твое удивление:
или ты,глупый,не веришь в это?»
Такой от девчонок не ждал напасти я,
смеюсь: однако, вы осмелели!
Уж не суп ли без соли — эмблема счастия?
Нет, как зовут вас на самом деле?
Хохоток их песочком сеется...
«Как зовут? Сказать ему, сестрица?
Да Привычкой и Отвычкой, разумеется!
Наших имен нам нечего стыдиться.
Мы и не стыдимся их ни крошечки,
а над варевом смеяться — глупо;
мы, Привычка и Отвычка, — кошечки...
Подожди, запросишь нашего супа...»
Большевицкий сон
Ам...ии.
Комната.Окна в какой-то сад.
В комнате гости. А день так светел.
Я улыбаюсь, гостям я рад...
Странное в них не сразу заметил.
Что? Да как? Они без лиц!
Дримса-пумса-цуц и цыц.
Сверху у этих — вот тебе раз! —
Гладко и бледно что-то круглится.
Нету на гладком ни ртов, ни глаз:
Это, что хочешь, только не лица.
Ни единого лица,
Лапца-дрыпца гоп-ца-ца!
Каждый телесным своим пятном,
Розово-желтым, ворочал мило.
Это казалось сперва смешно,
Ну а потом — меня затошнило.
Хоть кусочек бы лица,
Дрости-крости гоп-ца-ца!
Вдруг я увидел, что черный кот
Тихо скользит меж толпой у двери,
Щурит глаза, раскрывает рот...
О, как я жадно бросился к зверю!
И целую во уста —
Есть лицо хоть у кота!
Из рассказа "Тихое. Страшное"
- Влечение. Fascination. Бредни неврастенические. Как хотите. Влечение к странному - тихому.
- Где же вы его нашли? В ком?
- В кошках. Теперь люблю кошек. Вы усмехаетесь? Вам кажется это "банально"? Пусть банально, и что угодно, я ведь не для вас и ни для кого, - для себя люблю. Вижу мое страшное-тихое и влекусь. Позволяю себе. Впрочем, если бы и не позволил, ничего бы не вышло. В первый раз я увидел его, - страшное-тихое - в маленькой черной кошке, когда проходил по широкой, пустынной улице, в сумерки. Было прохладно. Кошка сидела, подогнув передние лапки, тихим, черным комочком, на пороге входной двери, открытой. Вероятно, это была кошка консьержки. Я прошей близко и оглянулся. Черный, пушистый комок не двинулся ни шерстинкой. Но я увидел огромные, круглые бледные глаза из черного; живые - и отсутствующие. Я понял, что не знаю, где эта кошка, и что, вероятно, она сидит - нигде. Тогда меня и повлекло.
- Опять так же.
Нет, не совсем. Ведь там - через человека, значит, ближе мне, человеку. Ухватывается, что ли, скорее. А тут немножко иначе. Тут я различаю кошек, то есть, персонально, все - разные, а там было главное в единстве, что всякая такая - она. Кошки же замечательно разделяющая - по физиономии, по положению, по манерам; все субъективные, и очень много зависит у каждой от ее биографии. Я знаю, например, кошку, которая ощущает себя "богатой"; я вижу, как она сидит иногда на стуле у входа в очень хороший отель, по воскресеньям: она явно и родилась в отличных условиях. А другая... Впрочем, это неинтересно. Суть не в том. Суть, вы знаете, в чем. Но меня поражает, - ну а ведь какие любители кошек есть, - что никто не заметил, прежде всего, их тихости. Все звери шумят, от человека до канарейки. Собака трясется, суетится, визжит, носом сопит, хвостом стучит... неправда ли? А кошка движется, точно в безвоздушном пространстве. От нее нет звука, мурлыканье - это сама подчеркнутая тишина, а мяуканье - разве не видали вы, как она рот раскрывает, а звука нет? Кошка кричит только, когда уж смерть... или страсть, любовь, а это, ведь, одно и то же. Когда поймешь кошкину тихость, можно понять и ее отсутствие... чего, вот, вы и не понимаете.
(Последние новости. Париж, 1926.4 апр.)
Кошачье
Не понимаю ласки льнущей,
Мне гибкость зыбкая чужда.
Не знаю мягкости, зовущей
Лукавым "нет", лукавым "да"
И томь [#?] пушистого обмана
Постигнуть мне не суждено.
Я ненавижу валерьяна
Протижноедкий запах... Но -
Мила мне крышная дорожка,
И месяц март меня влечет.
Я очевидно анти-кошка,
Но может быть не анти-кот.
Звено. 1923. 19 марта. №7.
