ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Рыбы.

Федоров Борис Михайлович

(16 III 1798—19 IV 1875) — прозаик и стихотворец, журналист, издатель разного рода периодических изданий; чиновник Департамента духовных дел иностранных исповеданий (1818—1826), в 1821—1823 секретарь при директоре Департамента А. И. Тургеневе, «который употреблял Федорова для писания множества писем, ... выписок для своей библиотеки из архивов и т. п., и за это доставил ему два ордена и чин»  [1] .

«Федоров никогда, нигде и ничему не учился ... Страсть к авторству увлекла его с молодых лет на литературное поприще, на котором он в продолжение десяти лет был освистываем в журналах и получил название в публике наследника графа Хвостова, который есть его меценат и покровитель... Он весьма плохо пишет по-русски, и что хуже, не знает того, что пишет дурно. Эпиграмма Пушкина ... живо и правильно изображает его литературные таланты:

Федорова Борьки
Мадригалы горьки,
Эпиграммы сладки,
Комедии гадки!»  [2]

Этот не лишенный остроумия портрет взят из докладной записки М. Я. фон Фока, управляющего небезызвестным III отделением; знал бы Пушкин, что высокопоставленный жандарм в своем досье одобрительно на него ссылается! Фок, однако, ошибся в авторе: эпиграмма на самом деле была сочинена Дельвигом. Ходил анекдот (рассказанный или сочиненный Гречем) о том, как во время наводнения 1824 «ехали по Невскому проспекту на спинах мужиков Борис Федоров и барон Дельвиг. Последний кричал: «Федорова Борьки Мадригалы горьки» и проч., а первый: «Дельвига баронки пакостны стишонки»  [3] . (Когда же еще Рыбе так разойтись и разгуляться, как не во время наводнения! — Астролог).

В альманахе «Памятник отечественных муз» на 1827 Федоров  поместил с согласия Пушкина пять ранних стихотворений поэта, а сверх того, по собственному желанию, опубликовал отрывок из стихотворения «Фавн и пастушка». Вызвал этим негодование Пушкина — но что с того: стихи-то ведь уже опубликованы! При этом Федоров, как и все Рыбы, очень любил морализировать: «Никто не доставлял в своих сочинениях так много торжеств добродетели, никто столько раз не казнил в них порока, как доблестный Б. М. Федоров », — так писали Близнецы (Белинский ) об этой Рыбе. Федоров  постоянно старался улучшить произведения Пушкина и других поэтов его круга с точки зрения морали, а они почему-то не хотели совершенствоваться и только смеялись над доброжелателем. Вот, например, как отреагировал Пушкин на подробный и обстоятельный анализ четвертой и пятой глав «Онегина»: «Г-н Б. Федоров ...  , разбирая довольно благосклонно четвертую и пятую главу «Онегина», заметил однако ж мне, что в описании осени несколько стихов сряду начинаются у меня частицею уж, что и назвал он ужами, а что в риторике зовется единоначатием. Осудил он также слово корова и выговорил мне за то, что я барышень благородных и, вероятно, чиновных, назвал девчонками (что, конечно, неучтиво), между тем как простую деревенскую девку называл девою»  [4] .

А вот что писал Вяземский  А. И. Тургенев у (18 апреля 1828) по поводу того же разбора: «Твой Федоров  в своем журнале критикует Пушкина, а пуще всего требует от него нравственности. После того встретились они у меня, и Пушкин насмешил меня с ним: «Отчего не описываете вы картин семейного счастия?» и тому подобное говорил ему нравоучитель, а тот отвечал ему по-своему». Интересно, что Пушкин мог встретиться с Федоровым у Вяземского; впрочем, Федоров  был одним из наиболее частых посетителей Пушкина в гостинице Демута. А уж о встречах в Летнем саду или у Карамзины х и говорить не приходится: «Был у Карамзины х, виделся там с Пушкиным. Коля (сын Федоров а — Авт.) сидел на коленях его и читал ему его стихи» (из дневника Федорова).

«Кстати: Борька  также вывел юродивого в своем романе. И он байроничает, описывает самого себя! — мой юродивый, впрочем, гораздо милее Борьк и — увидишь», — пишет Пушкин Плетнев у (4-6 декабря 1825). Смеется, издевается, а от общения все равно никуда не денется. За три дня до дуэли Пушкин попался Федоров у в книжной лавке И. Т. Лисенкова: «два или три часа не могли расстаться, — вспоминал Лисенков, — и пробыли в моем магазине чуть ли не до полуночи... и с жаром друг с другом вели непрерывный интересный разговор обо всем литературном мире; при расставании же оба один другого приглашали на всегдашнее знакомство, а через три дня оказалось, что приглашению этому осуществиться должно за гробом...»  [5]