ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Девы.

Энгельгардт Егор Антонович

(23 VIII 1775—27 I 1862) — директор Царскосельского лицея с марта 1816 с удивительно подходящей для его должности фамилией: ее можно перевести с немецкого как «ангел-хранитель» (еще одна Дева-ангел — съязвит Астролог). Прирожденный педагог, считавший, что «только путем сердечного участия в радостях и горестях питомца можно завоевать его любовь». Лицеисты его обожали, со многими он остался в теплых отношениях и переписывался после окончания ими Лицея; со многими, но не с Пушкиным. Пушкин  никак не хотел допустить просвещенного наставника к своей сердечной жизни: приглашения на домашние вечера игнорировал, в ответ на душевные беседы педагога о том, почему все-таки он, Пушкин, не любит Энгельгардта и не распахнет ему свою душу, строчил злые эпиграммы, а в альбоме (опять альбом Девы! — Астролог) оставил вежливый комплиментарный отзыв, в котором не чувствуется никакого сердечного движения: «Приятно мне думать, что, увидя в книге ваших воспоминаний и мое имя между именами молодых людей, которые обязаны вам счастливейшими годами жизни их, вы скажете: в Лицее не было неблагодарных». Когда Энгельгардт попросил Пушкина написать прощальную песню лицеистов, тот увильнул от почетного заказа, и работу выполнил Дельвиг...

«Пушкина я никогда не вижу, он даже на улице избегает встречи со мной», — жаловался Энгельгардт  в письме к Вольховскому. Да, не любят Близнецы, когда к ним лезут в душу, — подтвердит Астролог, — да и скучно им с Девой; ее напыщенность, театральность им смешна: они и сами хорошо умеют представляться.

«Его высшая и конечная цель — блистать, и именно поэзией... Пушкину никогда не удастся дать своим стихам прочную основу, так как он боится всяких серьезных занятий, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный, французский ум... Его сердце холодно и пусто; чуждо любви и всякому религиозному чувству; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце», — с горечью записывает Энгельгардт  для самого себя уже в марте 1816, едва познакомившись с лицеистами; записывает на родном немецком: по-германски глубокомысленный отзыв о повесе-«французе». Но Энгельгардт  (надо отдать ему должное) не вышел из роли Материнского Знака, играл ее до конца, кнута в руки не взял, чем, в конечном итоге, и себе добрую память у потомков заслужил. Можно привести по меньшей мере три примера его гуманной, материнской опеки. При Гауэншильде, исполнявшем некоторое время обязанности директора, Пушкин (вкупе с Малиновским и Пущиным) за приготовление гогеля-могеля из рома был занесен в некую «черную книгу», которая «должна была иметь влияние при выпуске». Энгельгардт, увидев эту книгу, в которой были лишь три фамилии, «ужаснулся и стал доказывать..., что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда же было взыскано, могла еще иметь влияние и на всю будущность после выпуска»  [1]; дело было сдано в архив. Вспомним Баратынского, которому такая же детская шалость не была прощена и имела самые тяжелые последствия в его судьбе, — и оценим гуманное милосердие Энгельгардта.

Гораздо важнее, конечно, слова заступничества, дважды произнесенные Энгельгардтом перед самим императором, — слова, потребовавшие от него настоящей смелости: ведь как легко было сдать Пушкина гневу монарха! В первый раз — когда Пушкин пытался поцеловать княжну Волконскую, приняв ее за горничную Наташу, — Энгельгардт приносит раздосадованному Александру «повинную за Пушкина», а неблагодарный поэт остается при убеждении, «что Энгельгардт, защищая его, сам себя защищал»  [2]. Во второй раз — по гораздо более серьезному поводу, в ответ на предложение императора сослать Пушкина в Сибирь за возмутительные стихи: «Воля вашего величества, но вы мне простите, если я позволю себе сказать слово за бывшего моего воспитанника; в нем развивается необыкновенные талант, который требует пощады... Я думаю, что великодушие ваше, государь, лучше вразумит его!»  [3] .

Уже после поступления Пушкина в государственную службу Энгельгардт продолжает издалека опекать стихотворца и привычно сокрушаться по поводу его легкомыслия. «Пушкин ничего не делает в Коллегии, он даже там не показывается. Мне говорили, что теперь он болен?» (А. М. Горчакову, 10 декабря 1817); «Пушкин живет и шалит в Бессарабии при тамошнем начальнике» (Матюшкину, 10 сентября 1820).

Наконец, он принимает и поэзию Пушкина, впрочем, не переставая при этом сожалеть о неосновательности и несерьезности самого поэта: в одном из первых южных стихотворений Пушкина есть, по его мнению, «нечто вроде взгляда в себя. Дал бы Бог, чтобы это не было только на кончике пера, а в глубине сердца...» (А. М. Горчакову, 28 ноября 1820). В 1824 Энгельгардт даже публикует в Лейпциге, в газете «Zeitung fur die Elegante Welt» (№ 233), анонимную заметку «Русский поэт Пушкин», где опять — все то же: «Пушкин является редким литературным феноменом», однако «мальчик пренебрегал серьезными занятиями и стремился лишь к венку муз».

Судьба сыграла над добрым и основательным директором злую шутку: «дурная слава» Пушкина отчасти передалась ему. «Ученики, подобные выпущенным во вкусе Энгельгардта, не будут более выходить из Лицея», — заявил в 1829 Николай  I  [4] , отвечая на письмо великого князя Константина Павловича (номинального начальника Лицея в эту пору), где в качестве примеров плачевного воспитания фигурировали Пушкин, Кюхельбекер  и Гурьев .

Император знал, что говорил, и пусть, вопреки всем недоразумениям, так и останется: Пушкин — «ученик во вкусе Энгельгардта».