О.Л.Довгий, А.Е.Махов.
"12 зеркал Пушкина"
Близнецы — Львы
Дельвиг
Антон Антонович
(17 VIII 1798—26 I 1831)
— барон; ближайший
лицейский товарищ Пушкина, поэт. Для нашего Астролога дружба
Пушкин
а с Дельвигом — классический пример высоких
отношений между Близнецами и Львом: это союз, с которым ничто не может
сравниться по гармонии, совершенно особый мир двоих, со своим языком, своим
устройством, куда третий не может войти, а если и войдет, то ему услышанный разговор
может показаться настолько диким и далеким от разумных норм, что он пожмет
плечами и поскорее уйдет.
«Никто на свете
не был мне ближе Дельвига...» (Плетневу, 21 января 1831). Никто
так не грел, так не понимал, так не поддерживал Пушкин
а, как этот ленивый толстый барон.
Мы рождены, мой брат
названый,
Под одинаковой звездой:
Киприда, Феб и Вакх румяный
Играли нашею судьбой...
«Дельвигу»,
1830
Ни с кем не мог
быть Пушкин
настолько
равен самому себе, настолько раскрепощен. Никогда не было между ними ссор,
раздоров; только Дельвига Пушкин
слушался, только он мог удержать Пушкин
а от излишней картежной игры, только для
Пушкин
а мог Дельвиг
, совершенно не умеющий рано вставать,
подняться чуть свет и проводить друга в Болдино в 1830 — и, оказывается, не зря
поднялся: последняя встреча в этом мире.
«Черт побери
вашу свадьбу, свадьбу вашу черт побери», — написал Пушкин Дельвигу 20 февраля
1826, и тот в долгу не остался: своею смертью за месяц до пушкинской свадьбы
сказал примерно то же самое. Последнее, что мог сделать Лев для Близнецов, —
своей смертью предостеречь, удержать от
рокового шага. Удержать не удалось, а невольное пророчество сбылось.
«Зовет меня мой
Дельвиг милый...» В апреле 1836 Пушкин побывал на Волковом кладбище на могиле Дельвига и записал такие слова: «Я
посетил твою могилу — но там тесно. Les morts m'en distraient [мертвые отвлекают меня от...]». Пушкин
только что выбрал место для себя в Святогорском монастыре рядом со свежей
могилой матери — и теперь как бы оправдывается перед другом, как всегда
шутливо: Дельвиг поймет, что Пушкин не может даже и после смерти находиться в
тесноте. Могилы, что «как испуганное стадо жмутся тесной чередой», не для
Близнецов: «...Умри я сегодня, что с вами будет? Мало утешения в том, что меня
похоронят ... на тесном петербургском кладбище, а не в церкви на просторе,
как прилично порядочному человеку» (жене
, около 28 июня 1834)
«Покойник
Дельвиг. Быть так» (Плетневу, 21 января 1831). И
вместе с тем — Дельвиг единственное, быть может, существо, о потусторонней
встрече с которым Пушкин настойчиво твердит, — порой полушутя, порой серьезно.
Они и при жизни порой говорили о себе как о духах, жителях поэтического Элизиума
(«Целую крылья твоего Гения, радость моя» — Дельвиг Пушкину, 20 марта 1825), а
образ рая — «Элизиума поэтов», нарисованного Дельвигом в одноименном стихотворении,
— возникал то и дело и в стихотворных посланиях, и в переписке. Дельвиг
отправляет Пушкина в языческий рай уже в лицейском послании «К А. С. Пушкину»:
И радостно тебе за
Стиксом грянут лиры,
Когда отяготишь собою ты молву!...
... Что зависть перед ним [певцом — Авт.],
ползущая змеею,
Когда с богами он пирует в небесах?
В одном из
немногих сохранившихся писем Пушкина к Дельвигу образ рая возникает как бы вне
связи с этим поэтическим контекстом, и все же: где Дельвиг — этот «личный гений»
Пушкина — там и рай: «Правда ли, что едет к вам Россини
и
италианская опера? — Боже мой! это представители рая небесного. Умру с тоски и
зависти» (Пушкин Дельвигу, 16 ноября 1823). Дельвиг спустя некоторое время
отзывается тем же родным для него образом Элизиума: «Прозерпина» не стихи, а
музыка: это пенье райской птички, которое слушая не увидишь, как пройдет тысяча
лет. Эти двери давно мне знакомы. Сквозь них, еще в Лицее, меня часто
выталкивали из Элизея» (10 сентября 1824). Смерть Дельвига лишь придала новый
смысл образу «гения», смешанного в Элизиуме с «толпой теней родных».
И мнится, очередь за
мной:
Зовет меня мой Дельвиг
милый...
...Туда, в толпу теней родных,
Навек от нас утекший гений.
Пушкин торопит
встречу со своим Львом и даже, кажется, готов послать к нему вперед Плетнева в
качестве гонца: «Ни строчки от тебя не дождешься, — пишет он Плетневу (11
апреля 1831). — Умер ты что ли? Если тебя уже нет на свете, то, тень
возлюбленная, кланяйся от меня Державину
и
обними моего Дельвига». И это письмо, кажется, уже подготовлено давним (июнь
1826) письмом самого Дельвига, где он рассказывает о доме Батюшков
а, на окошках которого сохранились
надписи поэта: «Есть жизнь и за могилой!» и «Ombra adorata!» — «Возлюбленная тень» (эти мотивы
соединены и в письме Пушкина).
Присутствие
имени Державин
а в этом полушутливом привете умершему
Дельвигу весьма знаменательно: Державин
«сам
третей» присутствует в союзе Пушкина и Дельвига с лицейской поры. Именно
Дельвиг в лицейских стихах предрек Пушкину на поэтическом Олимпе место
Державина и «молился каменам» за друга:
Державин умер! чуть
факел погасший дымится, о Пушкин!...
... Кто ж ныне посмеет владеть его громко лирой? Кто, Пушкин?!
...Молися каменам! и я за друга молю вас, камены!
Любите младого певца, охраняйте невинное сердце,
Зажгите возвышенный ум, окрыляйте юные персты!
«На смерть
Державина», 1816
С другой
стороны, в пушкинском мемуаре о Державине именно Дельвиг попадается последнему
в его мучительных поисках нужника. Таким образом, слово «гений», обозначающее в
античности, как и слово «демон», духа-посредника, проводника между мирами, в
отношении Дельвига приобретает двойной смысл: Дельвиг проводит Пушкина на
Парнас, а Державина, освобождая место Пушкину, — в нужник.
Однако Пушкин,
вероятно, не желал принимать роль «второго Державина», предпочитая «брести своим
путем». Не случайно именно в письме к Дельвигу (июнь 1825) содержится известная
пушкинская критическая характеристика поэзии Державина, очевидно, завершающая
долгие споры друзей о Державине и полемически заостренная против дельвиговского
пиетета к нему.
Противясь аналогии с Державиным, Пушкин все же
признавал за Дельвигом миссию и природу «гения» в изначальном смысле этого
слова — как проводника между мирами, способного ввести поэта в творческий «Элизиум».
Напутствие такого «гения» подобно освящению, и потому к напутствиям Дельвига
Пушкин относился исключительно серьезно: главный завет пушкинского сонета «Поэту»
—
Ты царь. Живи один.
Дорогою свободной
Иди, куда влечет тебя свободный ум —
восходит, быть может, к
дельвиговскому напутствию: «Великий Пушкин, маленькое дитя! Иди, как шел,
т. е. делай, что хочешь...» (письмо от 28 сентября 1824).
В стихотворении
1836 «Художнику» посредничество Дельвига между человеком и искусством определено
иначе, проще: Дельвиг — «художников друг и советник»; здесь он — уже не «личный
гений» Пушкина: поэт словно бы отпускает от себя друга, щедро делится его благословением
с ваятелем, собратом по искусству:
Весело мне. Но меж тем в
толпе молчаливых кумиров —
Грустен гуляю: со мной доброго
Дельвиг
а нет;
В темной могиле почил художников друг и советник.
Как бы он обнял тебя! Как бы
гордился тобой!
