ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы —Близнецы.

Чаадаев Петр Яковлевич

(7 VI 1794—26 IV 1856) — писатель, философ, корнет лейб-гвардии Гусарского полка, расквартированного в Царском Селе, член Союза благоденствия. Познакомился с Пушкиным в лицейскую пору.

«Он был человек мягкосердечный, многоначитанный, отменно любезный, но в то же время необычайно суетный. Heureux а force de vanite [счастлив благодаря тщеславию], говорил про него тот же Пушкин, любивший его до конца, но в зрелых летах гораздо менее уважавший, нежели по выходе своем из Лицея», — говорит о Чаадаеве Бартенев  [1] .

«Проникнутый тщеславием», — весьма похоже сказано в эпиграфе к «Онегину» о его герое, «втором Чадаеве»; но не будем забывать: слишком прямые, намеренные сближения у Пушкина часто обманчивы — они скорее уводят от истины, чем приводят к ней. И потому вместо всем известного поверхностного сходства (ногти, галстуки и прочее) отметим важное объемное отличие: Онегин несчастен, Чаадаев — «счастлив», пусть благодаря своему «тщеславию», однако и «тщеславие» это не следует понимать плоско. «Тщеславие» Чаадаева лишь на поверхности выражено его смешным «дендизмом», а в глубине имеет религиозную природу и совпадает с гордым сознанием своего Божественного предназначения: «Будем повторять беспрестанно: как можем мы быть несчастными? Разве мы не сотворены по образу Божьему?»  [2] .

Их письма полны мечтаний о разговорах, встречах, совместной деятельности, даже совместной жизни, — и сожалений о том, что все это почему-то не происходит. «Любимая моя надежда была с ним путешествовать», — пишет Пушкин о Чаадаеве (Вяземскому, 5 апреля 1823). «Очень жаль, мой друг, — вторит ему Чаадаев восемь лет спустя (17 июня 1831), — что нам не удалось соединить наши жизненные пути. Я продолжаю думать, что мы должны были идти рука об руку». «Пишите мне по-русски, — по-французски (!) советовал Чаадаев Пушкину 17 июня 1831 из Москвы. — ...Я уверен, что у нас найдется тысяча вещей, чтобы рассказать друг другу». «Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы, он мне привычнее нашего, и мы продолжим беседы, начавшиеся в Царском Селе и так часто с тех пор прерывавшиеся», — уверяет друга Пушкин (6 июля 1831).

Поговорим, попутешествуем — а что же на самом деле? «Мой милый, я заходил к тебе, но ты спал; стоило ли будить тебя из-за такой безделицы»  [3] . «Безделица» — шестилетняя ссылка, в которую отправлялся Пушкин...

«Видел Чаадаева в театре, он звал меня с собою повсюду, но я дремал» (жене, 22 сентября 1832). «Чаадаева видел всего раз» (жене, 11 мая 1836).

А как же — поговорить? «Вы сказали, что хотите побеседовать; поговорим же. Но предупреждаю вас: я не весел; а вы — вы раздражительны. И притом, о чем нам говорить? У меня лишь одна мысль, и вы знаете это...» (Чаадаев — Пушкину, 18 сентября 1831).

«Одна мысль» — это напоминает о галерее пушкинских «однодумов»: Германн, Барон, Бедный Рыцарь; из пушкинского же реального окружения такой страстной преданностью единственной неподвижной идее отличался, пожалуй, лишь Н. Тургенев. В этом ряду «однодумов» Чаадаев занимал особенное место, ибо «одномыслие» само по себе он возвел в систему. Все мысли нужно соединить в одну, поскольку в мире есть одна единственная мысль; «истина едина: царство Божие, небо на земле... — все это не что иное, как ... соединения всех мыслей человечества в единой мысли» (Философическое письмо VIII). Человек должен отречься от себя, от своего «я», проникнуться «чувством долга и подчинения» (письмо III) и влиться в великую связь времен (и мыслей), ведущих к единственной великой Мысли — нравственному закону. «Одна идея, пронизывающая всю вашу жизнь, должна всегда стоять перед вами» (письмо II). Нет мыслей — есть одна Мысль; как нет людей, нет разрозненных «я» — есть один Вечный Человек (Чаадаев обожал цитировать рассуждение Паскаля о том, что вся последовательность людей во времени есть лишь один человек, пребывающий вечно).

Наверное, живой сосуд столь великой мысли мог бы, по ироническому замечанию А. Тургенева, «менее ухаживать за собою, а более за другими, не повязывать пять галстуков в утро, менее даже и холить свои ногти и зубы» (Пушкину, 15 июля 1831); но эти противоречия Чаадаева нисколько не смущали («Я противоречу себе? — Что ж, значит, я противоречу себе» — принцип Близнецов — Астролог).

А теперь, зная «мысль» Чаадаева, представим себе, на основе подлинных текстов, их с Пушкиным серьезную, о самом «последнем», беседу, — ту беседу, которой оба так вожделели.

Пушкин: «Ты царь: живи один. Дорогою свободной иди...» — но Чаадаев уже перебивает: «Все назначение человека состоит в разрушении своего отдельного существования и в замене его существованием социальным, или безличным»  [4] .

Тут Пушкин что-то бормочет, слышно только «самостоянье человека...», «залог величия его...»  [5]

Чаадаев (внушительно): «Надо понять, что человек, предоставленный самому себе, шел всегда лишь к бесконечному упадку»  [6] .

Пушкин (отчаянно): «Никому отчета не давать, себе лишь самому служить и угождать... Вот счастье! вот права...»

После этих опрометчивых слов Пушкин поспешно убегает; Чаадаев кричит вслед: «Прочь себялюбие, прочь эгоизм! Они-то и убивают счастье! Жить для других значит жить для себя!»  [7] , — но Пушкин уже далеко.

Нет, никак не получается представить более длинный разговор...

Трудно Пушкину подолгу беседовать с «однодумами», зато отображать их неподвижную мысль в своем изменчивом поэтическом зеркале — его любимое занятие.

В июне 1830 в Москве Пушкин читает первое философическое письмо; осень того же года он проводит в Болдине. Чаадаев в строгой французской прозе учиняет разгром русской истории, с которым Пушкин никогда не соглашался как историк и мыслитель; но, здесь, в первые дни болдинского заточения, Пушкин словно бы заново вглядывается в чаадаевский текст — и видит в его зеркале новую, совсем не историческую картину.

«Окиньте взором ... всю занятую нами землю, и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил вам о прошедших временах, который рисовал бы их (французский текст — qui vous les retrace — тут, возможно, уже наводит Пушкина на образ «следа», trace — Авт.) живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошлого и без будущего, посреди плоского покоя (или тихой равнины? — в оригинале: au milieu d’un calme plat —Авт.)»

Равнина, где нет ни вехи, ни следа...

Страшно, страшно поневоле
Средь неведомых равнин!

Образ «следа» — вернее, его отсутствия, — развивается далее: «первые наши годы, протекшие в неподвижной дикости, не оставили никакого следа в нашем уме...»; «...Те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли..., не бороздят наших сознаний... Мы подвигаемся вперед, но по кривой линии,  т. е. по такой линии, которая не ведет к цели...»

Нет следа, по которому двигаться; и кривизна вместо прямой.

Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.

«В природе человека теряться, когда он не находит способа связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда теряет всякую твердость, всякую уверенность... он чувствует себя заблудившимся в мире».

Пушкин словно переводит на поэтический язык чаадаевскую картину блуждания, кружения заблудившегося народа по собственной истории, — и, быть может, отчасти ее пародирует. Чаадаев ведь ни слова не говорит о причинах исторической трагедии России — но ведь черт, «автор всемирного зла» всегда под рукой и за все в ответе, так что есть на кого свалить (как поклонник католицизма с его развитой демонологией Чаадаев не мог не оценить такой поворот).

«Ах, как хотелось бы мне пробудить одновременно все силы вашей поэтической личности!» — пишет Чаадаев Пушкину 18 сентября 1831, не ведая, что давно их пробудил: «Бесы» уже год как были написаны.

Осенью 1830 Пушкин, вероятно, знал уже и седьмое письмо с критикой античной культуры; 6 июля 1831 он сообщает Чаадаеву, что «перечел» всю его рукопись: «все, что вы говорите ... о древнем искусстве..., изумительно по силе, истинности или красноречию».

Что же говорит Чаадаев «о древнем искусстве»? «Рассматривают сохранившиеся от того времени памятники, не понимая их значения, ... не подозревая всего нечистого, что при этом рождается в сердце, всего лживого, что возникает в уме... Можно бы сказать, что мы плотью своей воспринимаем эти мраморные и бронзовые тела. И, заметьте, вся красота, все совершенство этих изваяний происходит только от совершенного безмыслия, которое в них запечатлено; как только там проявится малейший проблеск разума, тотчас исчезает очаровывающий нас идеал (ideal)... Вы, может быть, меня спросите, был ли я сам всегда чужд этих обольщений искусства? Нет... пока я с ними даже и не был знаком, какой-то неведомый инстинкт заставлял меня предчувствовать исходящие от них сладостные наслаждения... я следовал общему примеру и еще усерднее, чем другие, курил фимиам на алтаре идолов (idoles)... Правда, в глубине этого восхищения всегда таилось что-то горькое, подобное угрызению совести...»  [8]

...Два чудесные творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой —
Был гневен, полон гордости ужасной
И весь дышал он силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный,
Сомнительный и лживый идеал —
Волшебный демон — лживый, но прекрасный.

Пред ними сам себя и забывал;
В груди младое сердце билось — холод
Бежал по мне и кудри подымал.

Безвестных наслаждений темный голод
Меня терзал. Уныние и лень
Меня сковали — тщетно был я молод.

Средь отроков я молча целый день
Бродил угрюмый — всё кумиры сада
На душу мне свою бросали тень.

Лживость и сомнительность античного «идеала» (отметим словесные совпадения: «идеал», «идол»), увиденного глазами молодого христианина; предчувствия плотских наслаждений, в которых признается Чаадаев (у Пушкина — «безвестных наслаждений темный голод...»), а в глубине — темное чувство, похожее на «угрызения совести» («всё кумиры сада На душу мне свою бросали тень») — да Пушкин словно рисует на Чаадаева дружеский шарж, изображая его в облике молодого благочестивого христианина! Кстати, есть тут еще одно тонкое совпадение: Чаадаев пишет, что очарование античных статуй исчезает, «как только там проявится малейший проблеск разума», — и пушкинский юноша от «мраморных циркулей и лир» (проблески разума!) тянется все-таки к двум таким «идолам», в которых как раз есть что угодно, кроме разума... 

Кстати, о разуме. Когда вышло в 1836 (в журнале «Телескоп») первое философическое письмо, вызвавшее негодование властей, пошел слух, «что государь Николай  Павлович, встретив Пушкина, сказал ему: «А каков приятель-то твой Чаадаев? Что он наделал! Ведь просто с ума спятил!» Пушкин полушутя отвечал, что действительно Чаадаев зачитался иностранных книг и в голове у него что-то неладно. В Москве говорили, что этот разговор с Пушкиным подал государю мысль подвергнуть сочинителя «Философических писем» медицинскому осмотру и надзору»  [9] . Если это так — то Пушкин оказал другу ту неоценимую услугу, которую он пытался, но не смог оказать Кюхельбекеру.

А Чаадаев до конца жизни показывал своим посетителям «пятно» над диваном в том месте, где «прислонял голову» Пушкин  [10] , и, поглаживая свой голый череп, вновь и вновь доказывал, что «голова у него устроена так, что повреждение ума невозможно»  [11] .