ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Водолеи.

Байрон Джордж Ноэл Гордон

(22 I 1788 —19 IV 1824) — английский поэт. «Пушкин — русский Байрон», «Бейрон Сергеевич»  [1] — это тянется за Пушкиным неотвязно до последних дней. «Кто отказывает Пушкину в истинном таланте? Но для чего же всегда сравнивать его с Байроном?» — вопрошал Веневитинов  в 1825  [2] , но это был глас вопиющего в пустыне: продолжали сравнивать и навязчиво призывать на главу Пушкина байроновы лавры:

Коснись струнам, и Аполлон,
Оставя берег Альбиона,
Тебя, о юный Амфион,
Украсит лаврами Бейрона —

призывал Пушкина декабрист В. Ф. Раевский  («К друзьям в Кишиневе»). Не только поэзию, но и жизнь Пушкина мерили на тот же байронический аршин. «Байрон  поехал в Грецию и там умер: не ездите в Персию, довольно вам и одного сходства с Байроном», — так отговаривала Пушкина от поездки в Арзрум О. А. Булгакова (Рак — Астролог) 20 марта 1829  [3] . Даже супружеская жизнь Пушкина давала пищу аналогиям. В мае 1832 у Пушкина родилась дочь — и тут же: «Поздравляю с праздником, а как зовут вашу Аду?» — спрашивает Погодин  в письме от 29 марта 1833. Ада — имя дочери Байрона. Что тут можно добавить? Ничего не остается, как иронизировать,

Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон,гордости поэт,
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом.

«Гордости поэт», способный писать «только о себе самом», — прекрасный портрет Водолея: «глубок он, но единобразен» — сказано о Байроне уже в шутливой оде Хвостову (1825) и уточнено у заметке о трагедиях Байрона: «Байрон бросил односторонний взгляд на мир и природу человечества, потом отвратился от них и погрузился в самого себя... В конце концов он постиг, создал и описал единый характер (именно свой)».

Пушкин, утомленный постоянными сравнениями с Байроном, всегда рад «заметить разность» между собой и этим однообразным «мрачным, могущественным лицом». «Он весь создан был навыворот; постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал — пропел и замолчал» (Вяземскому, 24-25 июня 1824). Этот портрет, конечно, совсем не похож на Пушкина, который любил подчеркивать свою покорность «общему закону» времени, свою зависимость от его «постепенного» движения:

Бегут, меняясь, наши лета,
Меняя все, меняя нас...

И смерть столь странного существа «навыворот», разумеется, следует встретить «навыворот» — не печалью, а радостью: «Тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти, как высокому предмету для поэзии» (Вяземскому, 24-25 июня 1824). Самая обедня, заказанная поэтом за упокой души Байрона, была для Пушкиным поступком аномальным, поступком «навыворот» — о чем свидетельствует и изумление священника, не привыкшего принимать от поэта таких заказов: «Мой поп удивился моей набожности и вручил мне просвиру, вынутую за упокой раба божия болярина Георгия» (Вяземскому, 7 апреля 1825).

Охлаждение к Байрону в зрелые годы не порвало некоторых глубинных связей — например, в столь важной (и общей для Близнецов и Водолея — Астролог) теме безумия, как поэтического, так и реального. «Байрон не мог изъяснить некоторые свои стихи», — пишет Пушкин в 1827 в защиту той поэтической «бессмыслицы», что проистекает от «полноты чувств и мыслей и недостатка слов для их выражения» («Отрывки из писем, мысли и замечания»). Вероятно, не давало Пушкину покоя и особое достижение байроновского психологизма: «Должно быть Байроном, чтоб выразить с столь страшной истиной первые признаки сумасшествия» (Гнедичу о «Шильонском узнике», 27 сентября 1822). Пушкин, возможно, попытался передать эти «признаки» в стихотворении «Не дай мне Бог сойти с ума...» — во всяком случае, по свидетельству Баратынского, в его черновике «было еще две строфы, где выражалась несвязность мыслей сумасшедшего. Издатели, не поняв этого, искали смысла в этих стихах и, как бессмысленные, откинули»  [4] . Черновик не сохранился.