О.Л.Довгий, А.Е.Махов

12 зеркал Пушкина.

Близнецы — Раки.

Бенкендорф Александр Христофорович

(4 VII 1781 — 23 IX 1844) — шеф корпуса жандармов и начальник III отделения его Императорского Величества канцелярии, генерал-адъютант. После вызова Пушкина из ссылки в Москву и аудиенции у Николая I  стал посредником в сношениях царя с поэтом. Пушкин  оказывается зажатым в четырех клешнях — это мертвая хватка. Поэта облегла стихия порядка, и тогда-то он и прозвал свой любимый напиток — жженку — «Бенкендорфом, потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок» (из рассказов Нащокина в записи Бартенева).

М. А. Корф  дает Бенкендорфу такую характеристику: «Без знания дела, без охоты к занятиям, отличавшийся особо беспамятством и вечною рассеянностью,... он никогда не был ни деловым, ни дельным человеком... при очень приятных формах, при чем-то рыцарском в тоне и словах, при довольно живом светском разговоре он имел самое поверхностное образование, ничему не учился, ничего не читал и даже никакой грамоты не знал порядочно». Император Александр  его не любил — и было за что: во время бунта Семеновского полка (1820) Бенкендорф действовал так неловко и бестактно, что восстание приняло еще большие размеры. Зато уж при Николае для него настали золотые времена: «[Теперь] все оживились, — писал он в частном письме, — Веселость снова вступила в свои права и вознаграждает себя за годы, утраченные для ее культа; молодость снова принимается за танцы и уже значительно менее занимается устройством государства, политикою обоих полушарий и мистическими бреднями». Да уж, поистине «причины нет печалиться»!

В Пушкине Бенкендорф  видел ветреного сорванца (не умевшего, впрочем, веселиться как надо), беспокойного вольнодумца (мешавшего своими бреднями всеобщей веселости), очень опасного нарушителя общественного порядка, которого, однако, можно использовать с пользой для дела. «Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно»  [1] , — наивно докладывал Бенкендорф царю, не подозревая, насколько трудно «направить» это перо.

Однако он пытался. Вот несколько примеров «отеческих нравоучений», коими Бенкендорф  снабжал поэта по мельчайшему поводу и без всякого повода: «Государь император, узнав, по публичным известиям, что вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спросить вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие. Я же с своей стороны покорнейше прошу вас уведомить меня, по каким причинам не изволили вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны, не предуведомив меня о намерении вашем сделать сие путешествие» — все под личиною «усердия к царю» и с леденящей сердце вежливостью и корректностью. «Его величество государь император не удостоил снизойти на вашу просьбу посетить заграничные страны, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела и в то же время отвлечет вас от ваших занятий» — какая заботливость! «К крайнему моему удивлению услышал я, что вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей поездке. Поступок сей принуждает меня вас просить о уведомлении меня, какие причины могли вас заставить изменить данному мне слову?» Какой слог, какой торжественный, размеренный темп речи! Пушкин задыхается от этой невыносимой корректности: «С огорчением вижу, что малейший из моих поступков возбуждает подозрение и недоброжелательство. Во имя неба, удостойте на минуту войти в мое положение и посмотрите, как оно затруднительно!..» «Войти в ваше положение?» — вот этого-то никогда не будет; напротив, удавка затянется еще теснее: «Его Величество Император, в совершенном отеческом попечении о вас, милостивый государь, удостоил мне, генералу Бенкендорфу — не как шефу жандармов, а как человеку, к которому Ему угодно относиться с доверием, — наблюдать за вами и руководительствовать своими советами: никогда никакая полиция не получала распоряжения следить за вами. (Ложь! — Авт.) Советы, которые я вам от времени до времени давал, как друг, могли вам быть только полезны, — я надеюсь, что вы всегда и впредь будете в этом убеждаться» — это в ответ на просьбу Пушкина успокоить родителей невесты касательно благонадежности жениха.

Ну, где тут кровопийца-Рак? — спросит Астролог. — Нет его; есть только добрый, заботливый друг. И хотел ведь уютно пристроить поэта при себе, хотел, как и Николай, иметь «своего Пушкина»: когда поэт попросился в армию на турецкую войну, Бенкендорф предложил ему: «Хотите, я определю вас в мою канцелярию и возьму с собой?»  [2] . Еще немного — и Пушкин служил бы в Третьем отделении; а эти неблагодарные Близнецы еще недовольны!

И в творчестве пушкинском поучаствовал — заметил как-то раз недовольно, по поводу очередной несанкционированной отлучки: «vous etes toujours sur en grands chemins» — «вы всегда на больших дорогах». Пушкин вспомнит эту фразу в письме Бенкендорфу 21 марта 1830, а 4 октября того же года, в Болдине, скажет о себе:

На большой мне, знать, дороге
Умереть господь сулил.

Сулил Господь — и то же сулит еще один «господин»...

Он ничего не сделает, чтобы спасти поэта, который неоднократно информировал «заботливого друга» о разыгрывающейся трагедии. Говорили, что Николай повелел ему предотвратить дуэль и что Бенкендорф, мастер находить в любых словах «двойной смысл» (в полном соответствии с требованием цензурного устава), послал жандармов в другую сторону  [3] —

Безропотно, как тот, кто заблуждался
И встречным послан в сторону иную.

Но может быть, и впрямь Бенкендорф, не отличавшийся толковостью, лишь в очередной раз неловко распорядился? Говорят, государь был им недоволен...