ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Близнецы.

Батюшков Константин Николаевич

(29 V 1787—19 VII 1855) — поэт, предшественник Пушкина, воспевший до него и эпикурейскую лень, и элегические «ветров шум и моря колыханье»  [1] . В зеркале лицейской лирики Батюшков отображен весьма однообразно — «парнасский счастливый ленивец», «радости певец»; «певец Пенатов молодой с венчанной розами главой»  [2] . Сравним эти отражения с тем откровенным и всеобъемлющим отражением собственной личности, которое сам Батюшков оставил в прозе — во фрагменте из записной книжки, названной «Чужое — мое сокровище»: «Недавно я имел случай познакомиться с странным человеком... Вот некоторые черты его характера и жизни. ... Сегодня беспечен, ветрен, как дитя; посмотришь завтра — ударился в мысли, в религию и стал мрачнее инока. Лицо у него точно доброе, как сердце, но столь же непостоянное... На биваках был здоров, в покое — умирал! ... Он вспыльчив, как собака, и кроток, как овечка. В нем два человека: один — добр, прост, весел, услужлив, богобоязнен, откровенен до излишества, щедр, трезв, мил; другой человек — ... злой, коварный, завистливый, жадный, иногда корыстолюбивый..., мрачный, угрюмый, прихотливый, недовольный, мстительный, лукавый, сластолюбивый до излишества, непостоянный в любви и честолюбивый во всех родах честолюбия. Этот человек, то есть черный, — прямой урод... Оба человека живут в одном теле. Как это? Не знаю; знаю только, что у нашего чудака профиль дурного человека, а посмотришь в глаза, так найдешь доброго: надобно только смотреть пристально и долго... Он жил в аде, он был на Олимпе... Он благословен, он проклят каким-то гением... Он умеет говорить очень колко; пишет иногда очень остро насчет ближнего. Но тот человек, то есть добрый, любит людей и горестно плачет над эпиграммами черного человека. Белый человек спасает черного слезами перед творцом, слезами живого раскаяния... Дурной человек все портит и всему мешает: он надменнее сатаны, а белый не уступает в доброте ангелу-хранителю... Он — который из них, белый или черный? — он или они оба любят славу... Белый обожает друзей и готов для них в огонь; черный не даст и ногтей обстричь для дружества, так он любит себя пламенно... Это я!...»

Как много пушкинского сплелось в этом тексте — и личных черт, и тем творчества! Мотив «странности» — мотив «Легенды» («странный был он человек») и «Истории Петра» («Сам он был странный монарх!» — об этом мы подробно говорим в статье о Петре). И «беспечность, ветреность» — «Каков я прежде был, таков и ныне я: беспечный, влюбчивый...» И поэзия дорожной жизни, счастье «по прихоти своей скитаться»— и обратная ей «казнь покоя». И «черный человек» — и «ангел и демон»; колкость эпиграмм — и слезы сострадания к падшему, и тут же слезы раскаяния («И горько жалуюсь, и горько слезы лью»); и жажда славы — «желаю славы я»; и культ дружества — рядом с культом эгоизма («Любите самого себя...»). И лишь на теме любви Батюшков отрывается от своего отражения: «В любви... но не кончим изображение, оно и гнусно и прелестно!»

Полный портрет Близнецов — скажет наш Астролог; но достойно внимания, что столь цельного и сконцентрированного отображения самого себя Пушкин, в отличие от Батюшкова, не создал и не пытался создать (детское стихотворение «Мой портрет», конечно, не в счет). Зеркало, в которое однажды погляделся Батюшков, у Пушкина словно бы разбилось на десятки осколков... Вместо цельного словесного автопортрета — множество (в рисунках) беглых автопортретов, и все — в профиль (страх заглянуть себе в глаза — или самораздвоение на фас и профиль, как у Батюшкова, и нежелание иметь дело с той своей половиной, которая «фас»?)

Зеркало разбилось — или Пушкин сам его сознательно разбил — чтобы избежать того, что случилось с Батюшковым? Может, стоит обогатить портрет Близнецов еще одной чертой — страхом перед собственным отражением во всей его полноте и глубине — таким отражением, которое включает и темное зазеркалье? И не связано ли безумие Батюшкова с этим пристальным, слишком пристальным взглядом в самого себя? Что он там еще увидел, когда резко оборвал текст — «но не кончим изображение»?  

Судьба Батюшкова Пушкина, конечно, очень занимала. Но что бы он всерьез о Батюшкове не пророчил — все получалось невпопад. «Мне писали, что Батюшков помешался. Быть нельзя; уничтожь это вранье». Писано брату 21 июля 1822, когда  признаки безумия Батюшкова были уже несомненны. «Батюшков умирает», — с непонятной авторитетностью пишет Пушкин Вяземскому в марте 1830, и опять промах: Батюшков пережил пророка почти на две десятилетия.

А вот в шутку, нечаянно пророчества получались. «Батюшков прав, что сердится на Плетнева; на его месте я бы с ума сошел от злости» (брату, 4 сентября 1822). Это по поводу неловкой и слабой элегии Плетнева «Б<атюшк>ов из Рима», которую многие приняли за стихи самого Батюшкова. А поступил Батюшков именно так, как ненароком «посоветовал» ему Пушкин: впал в бешенство, которое и было началом его болезни.

Стоило опасаться таких своих шуточек — как, впрочем, и шуточек друзей, например, А. И. Тургенева, который, потолковав в письме Вяземскому о Батюшкове, заявлял: «Теперь к сумасшедшему другого рода», — и переходил к делам Пушкина  [3] .

В апреле 1830 Пушкин зачем-то посетит душевнобольного Батюшкова  — «Себя как в зеркале я вижу...» «Я хотел его видеть и, с согласия доктора, написал ему предварительно записку; но он кинул ее на пол и сказал, что он никакого Вяземского не знает и никого не знает, потому что он сто лет уже умер...» Нет, это не Пушкин, — это Вяземский рассказывает о своем посещении Батюшкова в октябре 1828  [4] . А что Батюшков сказал Пушкину — мы не знаем. Во всяком случае, стихотворение «Не дай мне Бог сойти с ума...» написано после этого посещения.