ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

Оленина Анна Алексеевна

(23 VIII 1808—30 XII 1888) — дочь А. Н. и Е. М. Олениных. Еще одна «Дева-роза» на пути Пушкина. В 1817 Оленин  представил Пушкину свою дочь, которая уже знала его стихи наизусть, но поэт, занятый Клеопатрой-Керн, не обратил внимания на девятилетнюю девочку — и Дева обиженно поджала губки: она так старалась, а ее не похвалили! Она этого не забудет. Вновь они встретятся через 10 лет — Пушкин  посватается и получит отказ, останется «бесприютен» (Приютино — так называлась мыза Олениных под Петербургом) и «с оленьими рогами», как шутила остроумная Екатерина Ушакова. А Пушкин  рисовал профили Аннетты на рукописях «Полтавы», испещрял бумагу анаграммами ее имени — «Etenna», «Aninelo», — и даже пробовал, как выглядит подпись «Annete Pouchkine».

Рисуй Олениной черты...

To Dawe, esqr

Но сам признайся, то ли дело
Глаза Олениной моей!...

(Эта строчка возмутила и саму Анну Алексеевну,  и ее папеньку: как это «моей»! Кто позволил такую вольность!?)

...Потупит их с улыбкой Леля —
В них скромных граций торжество;
Поднимет — ангел Рафаэл я
Так созерцает божество.

«Ее глаза»

Воспел глаза — сам же «жадно» следил «по блестящему паркету за ножками молодой Олениной»: «ее нога была действительно очень мала, и почти никто из ее подруг не мог надеть ее туфель»  [1] . Это записала о себе, в третьем лице, сама наблюдательная Аннетта, не только читавшая возвышенные стихи, но и замечавшая, куда направлены тайные взгляды. Так что напрасно искал в ней Пушкин  «детской простоты» — того, что искал он во всех женщинах-Девах.

Ангел-Оленина рядом с демоном-Собаньской... 1828 — «самый разгульный пушкинский год», по замечанию Ахматовой. Собаньска, Закревская  — тут нужна была ангельская кротость и скромность, чтобы как-то уравновесить, охладить пламя страстей. Пушкин  к женщинам-Девам прибегает именно как к Материнскому Знаку — знаку земли, которая призвана дать ему силы, отдохновение и покой. Но, увы, Дева редко на это соглашается.

Тебя страшит любви признанье,
Письмо мое ты разорвешь... 

Вспомним — это уже было: мотив уничтожаемого любовного письма, обращенного к Деве — Воронцовой.

Ангел кроткий, безмятежный,
Тихо молви мне: прости,
Опечалься: взор свой нежный
Подыми иль опусти... 

«Предчувствие»

Ни к кому, кроме Дев, Пушкин не обращается так часто словом «ангел» — избитым, банальным; но склонную к банальной сентиментальности Деву оно трогает до слез. И не забудем, — напоминает Астролог, — что ангелы холодны и бесчувственны, так что и с этой точки зрения название очень подходит «холодным, чистым, как зима», недоступным красавицам, рожденным под Знаком Девы.

Это была хорошенькая куколка — маленькое, грациозное создание; она метко стреляла из лука (научил отец), — однако Пушкин не сравнил ее с Амуром, не прельстился банальным подобием, и называл ее, по свидетельству Вяземского, «драгунчиком»  [2] , — за другую спортивную доблесть: ловкость в верховой езде. Характерно, что Пушкин, охотно переадресовывавший свои стихи, поступает так и со стихами, посвященными Олениной: стихотворение «Вы избалованы природой» он посвятил, — правда, со значительными вариациями, — и Олениной, и Елизавете Ушаковой (обе Девы — какая разница! — Астролог).

Аннетта Оленина  не любила Пушкина за растрепанность («ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин...» — дневник, 18 июля 1828). Ее привлекали мундиры, ордена — казацкая форма А. П. Чечурина («мундир его, не казаков донских, привлек на себя с первого взгляда мое внимание» — 19 июля 1828), и в особенности полковничий, а потом и генеральский мундир красавца-князя А. Я. Лобанова-Ростовского, к которому Аннетта питала безнадежную страсть и который предстал перед ней после взятия Варны «генералом с отличительным знаком, венчающим заслуги и храбрость — орденом Св. Георгия» (17 октября 1828). Разве не удивительна эта осведомленность в званиях и отличительных знаках, достойная скорее Скалозуба, чем двадцатилетней девушки?  

Наивная, уже знакомая нам по Воронцовой, эгоистическая уверенность Пушкина в своих правах на Деву обманула его; якобы произнесенная им фраза: «Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам» была передана Аннетте и привела ее в ярость. Однако Пушкин  недолго горевал по поводу отказа. Ему, собственно, была нужна не сама Аннетта, а Дева, — простенькая, хорошенькая, абсолютно пустая. (Но что же ножки — самые маленькие ножки Петербурга, приковавшие взоры Пушкина? У Олениной «вот какие маленькие ножки, а черт ли в них?» — скажет он А. П. Керн) .

А мотив «укрощения строптивой» был предан поэтической обработке:

Кобылица молодая,
Честь кавказского тавра,
Что ты мчишься, удалая?
И тебе пришла пора...
...Погоди; тебя заставлю
Я смириться подо мной:
В мерный круг твой бег направлю
Укороченной уздой... —

обидно, очень обидно! Так Пушкин  отомстил за отказ, а еще обиднее — в набросках восьмой главы «Онегина»:

Тут Лиза Лосина была
Уж так жеманна, так мала
Так неопрятна, так писклива,
Что поневоле каждый гость
Предполагал в ней ум и злость.

Так расстался Пушкин с мифом о «детской простоте» Олениной, — и все же медлил навсегда расстаться с возвышенным воспоминанием о ней: оно ведь сулило еще поэтические строки, которых Оленина почему-то боялась больше, чем эпиграмм. Пушкин «довольно скромный... Я даже с ним говорила и перестала бояться, чтобы не соврал чего в сентиментальном роде», — замечает она с облегчением (дневник, 22 июня 1828). Увы, слишком рано «перестала бояться».

Я вас любил: любовь еще, быть может,
         В душе моей угасла не совсем...

внизу приписка рукою А. С. Пушкин а: Plusqueparfait [давно прошедшее], 1833.

Когда б не смутное влеченье
Чего-то жаждущей души,
Я здесь остался б — наслажденье
Вкушать в неведомой тиши:
Забыл бы всех желаний трепет,
Мечтою б целый мир назвал —
И все бы слушал этот лепет,
Все б эти ножки целовал...

1833. В дороге

На память приходят стихи, навеянные Девой-Воронцовой:

Могучей страстью очарован,
У берегов остался я... —

здесь то же понимание покоя, который дает Дева, традиций, тишины — но теперь этот покой отвергнут ради «смутного влеченья». Деве этого никогда не понять: поступиться всем ради неведомо чего, что нельзя даже выразить словами — ненужная и опасная блажь!

Каждый получает, чего хочет: Аннетта сама с изумительной ясностью в своем дневнике и стихах нарисовала свой идеал: «И так как супружество есть вещь прозаическая, без всякого идеализма, то рассудок и повиновение мужу заменит ту пылкость воображения и то презрение, которым я отвечаю теперь мужчинам на их высокомерие и мнимое их преимущество над нами» (7 июля 1828). Тут же, в собственном стихотворении, нарисован будущий

Супруг не идеальный, а простой,
Не Аполлон он Бельведерский,
Не Феба дивный ученик,
А просто барин Новоржевский,

а будущая супружеская жизнь изображена в скромных тонах, по иронии литературного случая простодушно заимствованных из 2 главы «Онегина», — словно Пушкин еще раз зло пошутил над своим неприступным «ангелом»:

Она с рукой рассудок отдала.
А сердце? бросила с досады
И ум хозяйством заняла...
...Итак, она принуждена...
...Заняться просто садом,
Садить капусту «рядом»,
Расходы дома проходить
И птичий двор свой разводить.

Избежав бурной и неспокойной жизни с Пушкиным, Оленина в возрасте 32 лет, в 1840 году, обрела, наконец, искомый покой семейной жизни, и она была «верная супруга» и «добродетельная мать» своим детям. «Строгое соблюдение супружеского долга и правил чести было для нее гордым удовлетворением. Глубокая вера и религиозность, возвышая душу, помогали ей во дни горести. Помощь обездоленным и заботы о нуждающихся были для нее заветами, которым она следовала скромно, помня, что “счастлив только дающий”», — так написала о ней ее внучка.