ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Козерог.

Вульф Алексей Николаевич

(29 XII 1805—29 IV 1881) — сын П. А. Осиповой от первого брака, в 1822—1826 студент Дерптского университета, в 1829—1833 служил в Гусарском принца Оранского полку; приятель Пушкина.

Не любил Пушкина этот друг и приятель, не понимал, видел по-Козерожьи только одну его сторону, и нельзя не чувствовать скрытой недоброжелательной насмешки, пронизывающей его записи. «Желаю ему быть счастливу, — пишет Вульф, — узнав о предстоящей женитьбе Пушкина. — Но не знаю, возможно ли надеяться этого с его нравами и образом мыслей. Если круговая порука есть в порядке вещей, то сколько ему, бедному, носить рогов, — это тем вероятнее, что первым его делом будет развратить жену». Довольно: это тот случай, когда судят по себе... Однако общественное мнение здесь опять на стороне Козерога; вот Вересаев  (отличающийся просто болезненным пристрастием к этому знаку, да и не мудрено — сам рожден под ним) пишет: «Не Вульф  виноват в том, что так воспринимал Пушкина. Пушкин сам обращался к нему почти исключительно своей цинично-озорной стороной, сам направлял их общение по определенному руслу»  [1] .

А какой еще стороной можно было обратиться к человеку, сформулировавшему свое кредо в дневнике так: «Меня томит желание быть с женщинами, если нельзя их иметь»?  [2] Пушкин тут не потрудился быть чем-то большим, нежели зеркалом своего приятеля, с единственной поправкой на дух «озорства», который самому Вульфу был, похоже, чужд. Одно дело — когда они с Пушкиным в кругу тверских сестриц весело разыгрывали Ловласа и Вальмона; совсем другое дело — Вульф один: его романы унылы и безулыбчивы, и сам он это понимает: называет себя «холодным обожателем», не имеющим «от природы пылких страстей» (парадоксально для профессионального Ловеласа!)  [3] ; любуясь, сравнивает себя строкой Языкова с волной: «Горит, блестит, но холодна!»  [4]

В одиночку Вульф образует странный план в биографиях друзей — Пушкина и Дельвига. Он хозяйничает на задворках их жизни каким-то мрачным демоном обладания. Если Пушкин Анну Керн  воспел — то Вульф ее «имел» (его любимое словцо), да еще поругивал: еле, мол, возбудила «мою холодную и вялую чувственность»  [5]. Если Пушкин воспел дикую красу своих калмычек и нечитание ими «Сен-Мара» — то Вульф своих «калмычек» (в его случае — молдаванок, полячек) «имел», в чем и расписывается в дневнике. Если в Софье Салтыковой счастливый барон Дельвиг  обрел ту «милую деву», что «все искал душою я», а Плетнев  в чопорном сонете назвал ее «душистой лилией», то Вульф (собственные слова) «не имел ее совершенно потому, что не хотел». Если Пушкин забавлялся куртуазной игрой с Лизой Полторацкой — то Вульф ее имел; если Пушкин обессмертил Сашу Осипову в неприступно-безжалостной («сжальтесь!») Алине, — то Вульф ее имел; если Пушкин суеверно боготворил в Наталье Гончаровой «мадону», — то Вульф... Нет, конечно, до этого дело не дошло; но в глубине души Вульф не сомневался, что и здесь мог бы превзойти своего учителя (однажды он назвал Пушкина своим учителем в любовной науке и признавал, что женщин поэт «знает как никто»), — во всяком случае, сестре Анне он пишет с явным сознанием своих выдающихся возможностей, стесненных лишь обязательствами дружбы: «Я не столько нетерпелив видеть Госпожу Пушкину, потому что я себя изведал — и смиряюсь»  [6] .

Еще этот серьезный человек, несколько однообразно всех имевший, за пять лет предсказал появление холеры в России, и Пушкин проникся к нему уважением, ибо в 1826 о холере ничего еще не знал.

А медвежья шуба, под которой Вульф обнимался с супругой «милого Дельвига» во время гуляния в Красный кабачок при участии самого Дельвига, но без Пушкина (зима 1829), почему-то понравилась Пушкину и перешла к нему: «Мне очень кстати было предложение Александра Сергеевича поменяться медвежьими шубами; он мне дал придачи 150 руб.»