ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ

О.Л.Довгий, А.Е. Махов.

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы — Тельцы.

Измайлов Александр Ефимович

(25 IV 1779—28 I 1831) — поэт-баснописец, журналист, издатель журнала «Благонамеренный» (1818—1826) и альманаха «Календарь муз» на 1826 (с П. Л. Яковлевым), председатель Вольного общества любителей словесности, наук и художеств в Петербурге. Вместе с Пушкиным в Лицее учился двоюродный племянник Измайлова М. Л. Яковлев, и Александр Ефимович  часто приезжал в Лицей (обычно с С. Д. Пономаревой); тут познакомился с Дельвигом и, вероятно, с Пушкиным.

Сочинитель басен о кабаках и квартальных, смело вводивший в литературу «фламандской школы пестрый сор» и сам имевший репутацию пьяницы, Измайлов для писателей пушкинского круга — фигура почти комическая. При всем этом он был, по определению Кюхельбекера, «истинно добрый мужик»  [1] : хлебосолен, благодушен, доброжелателен (исконные Тельцовые качества — Астролог; самая полемика его была мелка, забавна и необидна.

К Пушкину Измайлов благожелательствовал. Именно по его предложению Пушкин был избран членом Общества Любителей словесности, наук и художеств, о чем сам же Измайлов его заботливо известил; «Руслана» он назвал «прекрасным феноменом нашей словесности»  [2] ; в 1818—1822 напечатал в «Благонамеренном» несколько стихотворений поэта и отрывок из «Кавказского пленника» — забота и опека!

Именно опека: слава любителя кабаков не мешала Измайлову считать себя оплотом нравственности в литературе. Вероятно, пьянство и разврат им строго разделялись, и последний не раз подвергался суровому обличению. Не случайно и в своем журнале «Благонамеренный» Измайлов раз и навсегда обещал не помещать «сладострастных, вакхических и даже либеральных стихотворений наших баловней поэтов»  [3] .

Очень хотелось Измайлову оградить и Пушкина от моральной нечистоты. Так, хваля «Кавказского пленника» за «чувство», «силу», «возвышенную поэзию», он сожалеет, что в нем встречаются «нынешние модные слова», например, «сладострастие»  [4]; в другой статье выражает уверенность, что настоящие великие романтики, в числе коих назван и Пушкин, «скорее отказались бы от славы своей, чем согласились считаться однородными певцами любви кипящей, гетер и проч.»  [5]; а в письме П. Л. Яковлеву (11 сентября 1825), добродушно пересказывая дошедшие до него новости о псковской жизни Пушкина, сокрушенно замечает: «Проказничает наш Пушкин да и только»  [6] .

Воспитательные поползновения Измайлова Пушкин признавал — но только не применительно к себе; зато жену он однажды воспитал басней Измайлова: советуя Наталье Николаевне не кокетничать попусту, Пушкин пересказывает сказку Измайлова «Заветное пиво»: «К чему тебе принимать мужчин, которые за тобою ухаживают? не знаешь, на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова о Фоме и Кузьме. Фома накормил Кузьму икрой и селедкой. Кузьма стал просить пить, а Фома не дал. Кузьма и прибил Фому как каналью. Из этого поэт выводит следующее нравоучение: красавицы! не кормите селедкой, если не хотите пить давать; не то можете наскочить на Кузьму. Видишь ли? Прошу, чтобы у меня не было этих академических завтраков» (30 октября 1833). Заметим: речь идет о посмертной публикации сказки; Измайлов уже два года как в могиле, но и оттуда обращается с предостережением кокеткам:

Вам весело, как мы любовию к вам жаждем,
         Смеетесь, как мы страждем.
         Не корчите Фому —
Не то попасть вам на Кузьму  [7] .

Себя же Пушкин воспитывать не позволял. Когда Измайлову показалось слишком агрессивным и позерским стихотворение Пушкина «Приятелям» («Враги мои, покамест я ни слова...»), где поэт выражает готовность по-ястребиному «налететь» и растерзать литературных противников, — баснописец не упустил случая высмеять позу, принятую молодым поэтом: «Из самого начала сего ужасного осьмистишия открывается, что для сочинителя приятель и враг суть синонимы... Страшно, очень страшно! Более же всего напугало меня то, что у господина сочинителя есть когти!»  [8] Пушкин морали не принял, а ответил эпиграммой:

Недавно я стихами как-то свистнул
И выдал их без подписи моей;
Журнальный шут об них статейку тиснул,
И в свет пустил без подписи ж, злодей!
Но что ж? Ни мне, ни площадному шуту
Не удалось прикрыть своих проказ:
Он по когтям узнал меня в минуту,
Я по ушам узнал его как раз.

В сущности, довольно безобидный обмен зоологическими колкостями. Зоологическая тема, впрочем, тут же оборачивается и забавной стороной: «Начало «Кота» Измайлов а очень мило» (брату, февраль 1825). И ведь действительно смешно и мило:

Вы любите кота?
Любите: он ведь сирота...

К тому же Измайлова вообще обидеть было трудно, что видно из его любопытной перепалки с Дельвигом. Однажды (в 1823), желая отечески оградить Пушкина от ленивого и бесполезного друга (а отчасти движимый и ревностью к Дельвигу, ухаживавшему за С. Д. Пономаревой), Измайлов напечатал весьма прозрачную басню «Роза и репейник»:

         Репейник возгордился!
Да чем же? — с Розою в одном саду он рос.

Дальше говорится о «молокососе», который «целый курс проспал и проленился», но тем не менее

         Твердит, поднявши нос:
         «С таким-то вместе я учился».
Хорош тот, слова нет — ему хвала и честь.
         Да что, скажи, в тебе-то есть.

В рукописи вместо «таким-то» стояло имя Пушкина. Между тем «Репейник» на этот раз не поленился настрочить длинную сатиру на Измайлова размером «Замка Смальгольма »:

...Но изорван был фрак, на манишке табак,
         Ерофеичем весь он облит.
Не в парнасском бою, знать в питейном дому
         Был квартальными больно побит...

Самое любопытное — то, что эта пародия была сочинена в присутствии самого Измайлова, одобрена им и названа «очень удачной». Что же делать: «кабак» и «ерофеич» были его вратами в историю, он понимал, что Дельвиг вносит вклад в создание его бессмертного образа — и сам Дельвиг это понимал: проезжая через Конную площадь, показывал место, где «соскочил с саней Александр Ефимович»  [9] .

Такова была его судьба, с которой Измайлов смирился; но в глубине души он хотел совсем другого: он — этот, по словам Воейкова, «писатель не для дам», — очень хотел быть именно писателем «для дам», — и воспевал в бесконечных галантных мадригалах свою жестокую даму сердца — С. Д. Пономареву:

Пишу стихами к вам... О если бы я мог
Писать иль говорить теперь у ваших ног!  [10]

Страсть к ерофеичу и страсть к целомудрию — две стороны литературного образа Измайлова, красневшего, как мы видели, при слове «сладострастие» и хотевшего и Пушкина заставить при нем краснеть. Однако лишь первой из этих сторон суждено было остаться. И Пушкин сам приложил руку к такой литературной участи Измайлова, — когда написал в «Онегине»:

Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С Благонамеренным в руках!

И добавил примечание, намекающее на пьянство покойного Измайлова и на его поистине бессмертное стихотворное извинение перед подписчиками «Благонамеренного», которое пережило прочие его творения:

Как русский человек, на праздниках гулял:
Забыл жену, детей, не только что журнал.

Эти строки Пушкина в «Онегине» решили посмертную судьбу Измайлова: больше всего Измайлов хотел бы видеть свой журнал именно в руках «прекрасных дам», которых воспевал так целомудренно и рыцарственно, в отличие от «сладострастного» Пушкина; но зеркало Пушкина не пожелало отобразить этого Измайлова — и оставило его потомству в одной лишь его «недамской» ипостаси. Изображение неверное, «боком одним с образцом» схожее, — но, увы, вечное.