О.Л.Довгий, А.Е.Махов.
"12 зеркал Пушкина"
Близнецы — Козероги.
Александр I
(23.XII.1777 — 1.XII.1825) — император. «Видел я трех царей... Второй меня не жаловал... с моим тезкой я не ладил» (жене, 20 и 22 апреля 1834). Видел Пушкин императора уже в Лицее, и при встрече не растерялся — на его вопрос, кто у них в Лицее первый, ответил: "У нас нет, ваше императорское величество, первых — все вторые". Бойкий благонамеренный ответ на спас от царского гнева: "Пушкина надобно сослать в Сибирь; он наводнил Россию возмутительными стихами" — однако поэт отправляется не в Сибирь, но в Екатеринослав, а оттуда, немедленно отпущенный Инзовым, едет развлекаться с семьей Раевских в Крым через Таганрог, где Судьба, озабоченная стройностью своих композиций, ухитрилась 30 мая 1820 (в день рождения Петра I - "бывают странные сближенья...") устроить ему ночевку в доме, в котором через пять лет умрет его тезка-император...
В письмах ссыльного поэта царь упоминается постоянно, причем, как правило, иносказательно: «Август», «Тиверий», «Иван Иванович»; в письмах к брату и друзьям постоянные сетования на то, что «царь не дает мне свободы» (Всеволожскому, октябрь 1824). Вот очень показательные строки из письма к брату из Михайловского (ноябрь 1824): «Пусть оставят меня так, пока царь не решит моей участи. Зная его твердость и, если угодно, упрямство (Козел он и в царском обличье Козел — Астролог), я бы не надеялся на перемену судьбы моей, но со мной он поступил не только строго, но и несправедливо. Не надеясь на его снисхождение, надеюсь на справедливость его». Впрочем, сам поэт прекрасно понимает, что на справедливость державного Козерога ему рассчитывать нечего: «европейская молва о европейском образе мыслей» всегда оправдает царя, оказавшегося «главой царей»; а для Козерога, — подтвердит Астролог, — самое главное — внешний порядок, соблюдение внешних приличий, внешний европейский лоск. В апреле 1825 Пушкин даже обратился с личным письмом к Александру с просьбой «разрешить поехать куда-нибудь в Европу» для «немедленной операции аневризма». «Если бы царь меня до излечения отпустил за границу, то это было бы благодеяние, за которое я бы вечно был ему и друзьям моим благодарен» (Жуковскому, апрель 1825). — Письмо царю даже не передали: это ведь неслыханное нарушение приличий: в Европу! Кто же его пустит в Европу, когда он себя вести не умеет! Пусть лечится во Пскове. (Все это не мешает царю с приятствием читать "Руслана и Людмилу" и отзываться о Пушкине как о "повесе с большим талантом". — «Неожиданная милость его величества тронула меня несказанно... Несмотря на все это, я решился остаться в Михайловском, тем не менее чувствуя отеческую снисходительность его величества. Боюсь, чтоб медленность мою воспользоваться монаршей милостию не почли за небрежение или возмутительное упрямство. Но можно ли в человеческом сердце предполагать такую адскую неблагодарность.... Я все жду от человеколюбивого сердца императора, авось — либо позволит он мне со временем искать стороны мне по сердцу и лекаря по доверчивости собственного рассудка, а не по приказанию высшего начальства» (Жуковскому, июль 1825).
Близнецы могут сколько угодно изощрять свое и без того изощренное остроумие — на Козерога это не действует. Пушкин это понимает и, написав царю второе письмо, не отсылает его. «Посидим у моря, подождем погоды...» (Жуковскому, 6 октября 1825) — эти слова написаны за месяц до смерти Александра... «Бывают странные сближенья»? "Как верный подданный, должен я, конечно, печалиться о смерти государя» — из письма Катенину (4 декабря 1825). «Покойный император в 1824 сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозные — других художеств за собой не знаю» (Плетневу, январь 1826); «Покойный император, сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии... Говорят, ты написал стихи на смерть Александра — предмет богатый! — Но в течение десяти лет его царствования лира твоя молчала. Это лучший упрек ему. Никто более тебя не имел права сказать: глас лиры — глас народа. Следовательно, я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого гроба» (Жуковскому, январь 1826); «Гонимый шесть лет сряду, замаранный по службе выключкою, сосланный в глухую деревню за две строчки перехваченного письма, я, конечно, не мог доброжелательствовать покойному царю» (Дельвигу, февраль 1826). "Нигде не слышно сожалений по поводу кончины императора, ни в письмах к друзьям, ни в первом письме к новому царю, — сожаления лишь по поводу того, что «имел несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма». Напротив, есть ощущение, что ожидание погоды было не напрасным, что Судьба, убрав императора, освободила поэту дорогу. "Потребовалась смерть Александра, чтобы моя трагедия могла увидеть свет"(Хитрово, февраль 1831). Но постепенно понимается, что все перемены — всегда к худшему, и уже в письме к Хитрово упоминание больших дел, «что сделал Александр», в письмах к друзьям ирония по поводу того, что «всех нас избаловал покойник царь, который у всех крестил ребят»(Плетневу, 7 января 1831), ностальгическое воспоминание веселой псковской жизни во времена, «как царствовал Александр" (Н.М.Языкову, 14 апреля 1836). Да, для Близнецов Рак хуже Козерога, — вздохнет Астролог, — но чтобы понять это, надо испытать на себе обоих: «никогда они (русские писатели) не бывали притеснены, как нынче»(Д.В.Давыдову, август 1836).
Пушкинский Александр, "к противочувствиям привычный", застрянет между полюсами: и «кочующий деспот», столь склонный к неожиданным перемещениям, — и "недвижный страж", прославившийся своей ленью ("враг труда"); и освободитель Европы — и ее же поработитель:
И ветхую главу Европа
преклонила,
Царя-спасителя колена окружила
Освобожденною от рабских уз рукой...
"На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году"
И делу своему владыка сам дивился,
Се благо, думал он, и взор его носился
От Тибровых валов до Вислы и Невы,
От сарскосельских лип до башен Гибралтара:
Все молча ждет удара,
Все пало — под ярем склонились все главы.
"Недвижный страж дремал на царственном пороге..."
Но, кажется, перевешивает все же "благо" — память о «дней Александровых прекрасном начале»:
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей...
(Близнецы найдут слова, чтобы оправдать свой Знак Смерти перед историей, в глазах Европы — а ориентированному на внешний мир Козерогу больше ничего не нужно. Неужели беспокоиться о том, что думает о нем какой-то кропающий стихи мальчишка? — Астролог.) А слова Александра по прочтении его «Деревни» — «поблагодарите Пушкина за добрые чувства, вызываемые его стихами — вероятно, запомнились и отозвались при новом, не столь отзывчивом императоре:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал...
