Вл. Новиков

Роман с литературой.

Феноменология писательства.

Когда простой пишет просто – получается примитив.

Когда простой пишет сложно – получается претенциозная пустота.

Когда сложный пишет сложно – получается сложность.

Когда сложный пишет просто – получается ясность.

ЭСТЕТИКА ЭРОТИКИ И ЭРОТИКА ЭСТЕТИКИ

                                 1.Ксения, или Секс по имэйлу

     «Sexualia mundi» —  так назывался проект большого энциклопедического издания, затеянного в Германии, к участию в котором я неожиданно оказался привлеченным: поводом послужила статья «Бедный Эрос», опубликованная в «Новом мире». Составительница книги по имени Ксения в электронном письме попросила сочинить небольшое обобщенное эссе о русском сексе и две заметки на более частные темы (их жанр определялся словом «boxes»). Написать надо было по-английски для последующего перевода на немецкий.

     Нет ничего проще, чем коротко писать о малознакомом предмете, да еще на чужом языке: ни тебе проблем с отбором фактов, ни мучений с выбором синонимов. Сравнительно легко я набросал эссе под названием «Sex as a National Secret». Концепция «русского секса» состояла в том, что наши женщины весьма сдержанны в проявлении эротических эмоций, а наши мужчины именно эту сдержанность ценят. При этом я опирался в основном  на легендарную фразу «В Советском Союзе секса нет» и на стихотворение Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…», суть которого  пересказал прозаически.

    В том же духе сочинил я и два «бокса». Один из них — «От желтого билета к желтой прессе», был посвящен проституции и ее недавней легализации, другой именовался «About That»: я счел необходимым рассказать о том, как название экзальтированной поэмы Маяковского о вселенской любви – «Про это» - оказалось в наше время узурпированным устроителями весьма гривуазного (чтобы не сказать: похабного) телешоу.

    Вскоре я получил от Ксении ответное письмо, где вслед за учтивыми изъявлениями благодарности шел перечень серьезных вопросов, возникших у нее при чтении моих легкомысленных заметок. Это были не редакторские вопросы по уточнению текстов, просто Ксения проявила неиссякаемую любознательность и желание во всем дойти до самой сути. Добравшись до последнего вопросительного значка, я почему-то вспомнил загадочную фразу, которую, учась в пятом классе, выловил в западном романе, опубликованном на страницах журнала «Иностранная литература» и долгое время не мог понять: «В первый раз он испугался, что не сможет удовлетворить женщину».

     Чтобы в полной мере удовлетворить любопытство Ксении, требовалась долгая и утомительная работа. Трудность состояла не в наведении справок – с этим я справился быстро. Загвоздка была в том, что в своих вопросах моя корреспондентка постоянно выходила за пределы нашего  литературного канона.  Например: «Была ли в русской литературе, помимо оправдания падшей женщины и сакрализации ее образа, представлена традиция очарования, восхищения (fascination) проституткой? Какие русские писатели имели опыт жизни в среде (milieu) простититуции?»

     Тут нашей словесности отчитаться особенно нечем. Француз Пушкин пробовал было разработать эротическую утопию единения поэзии и проституции («Он с блядями целый век, он у них как дома»), но этот рассудочно-книжный опыт не нашел поддержки и развития.  Достоевский, Лев Толстой, Чехов, Куприн, Леонид Андреев, Блок – все они  в освещении данной темы предстают  по преимуществу моралистами.  Где у нас настоящие романтики разврата, где наши бордельные Бодлеры? Даже Александр Тиняков, которого Зощенко стыдливо называл «поэтом Т.» и считал вопиющим примером морального распада, - даже этот маргинал явно не годится в качестве примера «fascinaton», поскольку, восклицая «Проституточки-голубки, ничего для вас не жаль!» тоже в конце концов тянул одеяло на себя, в сторону занудной проповеди: «…Всяк торгует сам собой: проститутка - статным телом, я – талантом и душой». В советское же время «средой проституции» стали не подпольные притоны, а литературный истэблишмент. Советский писатель прежде всего сам себя чувствовал проституткой в духовном смысле, а в продажном сексе он просто не нуждался, поскольку почему-то пользовался у вполне честных женщин уважением и сочувствием, а заодно и всем остальным… Как объяснить это Ксении?

     Непонятой оказалась и пушкинская эротическая эстетика. «Если Пушкину не нравились женщины, откровенно переживающие оргазм, значит ли, что он был мачо?» До сих пор не знаю, как на такой вопрос ответить. Кстати, в полемику с Пушкиным именно по поводу упомянутого стихотворения вступила на исходе минувшего века Татьяна Толстая. В ее романе «Кысь» (глава «Како») главный герой Бенедикт велит Марфушке действовать по пушкинскому сценарию и лежать «как бревно» — в результате оба остаются недовольны друг другом. Что тут скажешь?    По-видимому, эротика, как и эстетика, принципиально плюралистична – каждый имеет право на свою позицию.

      Но, между прочим, откуда мы взяли, что Пушкин всегда не дорожил «мятежным наслажденьем»? Его вкусы, настроения, позиции могли меняться. Ни один эротический образ или сюжет не должен пониматься буквально. И тем более использоваться как факт для научного исследования сексуального поведения той или иной эпохи и социальной среды. Литературные свидетельства всегда субъективны и недостаточны. Это я говорю уже себе в порядке научного покаяния. 

     …Не привожу всех неразрешимых вопросов, заданных мне Ксенией. Вконец обессиленный, я свои ответы, а заодно и непродолжительную карьеру сексолога закончил откровенной фразой: «А вообще-то я в этих делах плохо разбираюсь».

                                                             2. М/Ж

     Вертикаль бывает мужская и женская. Мужская вертикаль —   высота, женская - глубина. Символ мужского вертикала – Эверест —   возвышается на 8 846 метров . Женственный Марианский желоб Тихого океана — это 11 022 метра. Причем выше Эвереста мы ничего уже не найдем, а глубина поглубже этой Марианы может и обнаружиться: мы еще не все дно потрогали.

     Так или иначе, в самой природе, в самом строении мира женственная глубина превосходит мужскую высоту.

                         3. Главный эротический прием в искусстве

  Это – двусмысленность. Она эстетизует всю эротическую сферу произведения и эротизирует всю его эстетическую сферу, даже если та никак не связана с сексуальностью. 

                                                         4. Элитарность/массовость

        Вот женщина, которая  сразу заявляет: «Я порядочная, не вступаю в интимные контакты ни с кем, кроме законного супруга».

      Вот женщина, которая предупреждает всякого: «Я профессионалка, бесплатно никому не отдаюсь».

      Первая — это элитарная словесность, вторая — литература массовая. Обе кому-то интересны, и обе по-своему скучны.

      А настоящая литература — как настоящая женщина. Она  не знает, какая она: элитарная или массовая, простая или сложная. Она сама для себя загадка.

                           5. Эрос и литературоведение

         Самыми эротичными в нашей профессии были, конечно, Тынянов и Шкловский: первый в письме ко второму мог посреди научного рассуждения вставить: «Как ни странно, я люблю женщин». Ну, и Эйхенбаум тоже. Конгениален великим формалистам был молодой Бахтин – когда он еще не манипулировал пустоватыми и мастурбационными понятиями «диалог», «карнавал» и «хронотоп», не заражал науку легкой венерической болезнью под названием «мениппея». Живой Бахтин видел суть литературоведения в том, чтобы «войти творцом в видимое, слышимое, осязаемое». Хотя он, в отличие от трех опоязовцев, не был писателем, «творец» у него все-таки имелся.

    Структурно-семиотическая школа неуклонно эволюционировала в сторону фетишизма – ощупывания, обнюхивания, поглаживания эстетического объекта, преимущественного внимания к материалу, к одежке без властного и мужественного ощущения формы.

     Постмодернизм и постструктурализм – это просто импотенция. Отсюда – обилие маскирующей ее болтовни на сексуальные темы, но без остроумия и без подлинного темперамента.

     Нынешняя бесхарактерная, тавтологическая ситуация не вечна – все равно у культуры рано или поздно поднимется творец.

                                6. «Над строками одного произведения»

     Стихотворение и читатель. Их встреча всегда неожиданна, непредсказуема, интимна. Можно десятки раз читать стихотворение, даже помнить его наизусть – и тем не менее не встретиться с ним эмоционально.

  Стих и человек. Чтобы два эти сложных, капризных существа могли прикоснуться друг к другу самыми чувствительными местами, нужны идеальные условия: покой, тишина, уединение. И все пойдет само собой. Без инструкций и комментариев.

  Потому так малоэффективен дидактический разбор отдельного поэтического творения.  Литературовед как бы овладевает поэтическим опусом на глазах читателей, а потом предлагает им сделать то же самое. Не дав даже бедному стихотворению в душ сходить.  

                                          7.Неотразимый аргумент

      С писателем Z. обсуждаем одну сильно расхваленную критикой новинку.

—                 Мне не нравится, — морщится он.

—                 Почему?

—                 Не зажигает.

—                 Извините, но это не аргумент. Помните, как Маяковский говорил: мои

 стихи не море, не печка, не чума. Точно так же можно сказать: эта проза – не зажигалка…

—                 Ну, понимаете, как бы вам сказать… В общем, это – без яиц.

—                 Да,  вы правы. Тут я с вами совершенно согласен…

Остается только добавить, что речь шла о повести, написанной женщиной.         

                                             8.Читатель

                                                                       Там все, что природа запрячет…

  Это слово для меня, пожалуй, женского рода и третьего склонения. Читатель – она, моя. Процесс письма – страстное взаимодействие с вечной и многоликой «читателью»Записался в Лондоне в Британскую библиотеку, получил читательский билет. Нигде не нашел ящиков с каталогами, бумажных «требований» — потом увидел два десятка компьютеров для поиска и заказа книг. Искать можно по имени автора, по названию и по ключевому слову (key-word). Запросил литературу по своей фирменной теме «Пародия», а по ней только   за последние двадцать пять лет значатся 174 книги! Хотя бы просмотреть за оставшиеся две недели самое необходимое…     

За соседним компьютером — субтильная темнокожая девушка, на голове у нее почему-то дешевая русская шапка-ушанка серого цвета.  Такую энергию африканка излучает, что я невольно допускаю бестактный жест – скашиваю взгляд на ее дисплей, где она набирает ключевое слово – «Love». Получает ответ: на эту тему имеется девять тысяч с чем-то книг, добавьте для поиска еще какие-то понятия. Девушка тюкает: «Obsession» («одержимость, наваждение»). Цифра убывает ненамного. Она добавляет: «Lust» («похоть, вожделение, страсть»). Все равно компьютер рекомендует слишком большую книжную дозу. Юное создание срывается с места и выбегает из читального зала. Не создана еще единственная и исчерпывающая книга о любви для одержимых страстью читателей.      Значит, есть нам  о чем писать, и есть для кого!