Из Энциклопедии "Западное литературоведение XX века"
ТОПОС (нем. TOPOS; от греч.— место). Термин, введенный в литературоведение Э. Р. Курциус ом (Curtius:1941; Curtius:1948). Заимствован из античной риторики, где обозначал «эвристическую формулу (Suchformel) для изобретения (inventio ) подходящей мысли», а также саму «мысль, найденную при помощи этой формулы» (Lausberg:1960, Bd 2, S. 740). В качестве такой «найденной», готовой «мысли» Т. представлял собой заранее «подобранное доказательство», которое оратор должен «иметь наготове по каждому вопросу» (Аристотель , Риторика, II, 22; перевод О. П. Цыбенко ); фактически выглядел как отвлеченное рассуждение, вставляемое в речь на конкретный случай (например, рассуждение на тему «все люди смертны» в речи на смерть определенного лица). Поскольку Т. соответствовали универсальным, повторяющимся ситуациям, то они могли повторяться и переноситься из речи в речь; поэтому их было принято называть «общими местами » (лат. loci communes ).
Согласно Курциусу, Т. — «устойчивые клише, схемы выражения (Ausdruckschemata)» (Curtius:1941), которые распространились в античной и средневековой литературе вследствие влияния на нее риторики. Переходя из риторики в литературу , топосы меняли свое качество: если в ораторской речи Т. выполнял роль «аргумента», то в литературном тексте он становился устойчивой формулой. Для риторов топика была источником аргументов, для писателей она стала источником стереотипных выражений.
В понимании Курциуса, «топос — нечто анонимное. Он срывается с пера сочинителя как литературная реминисценция. Ему, как и мотиву в изобразительном искусстве, присуще временнуе и пространственное всеприсутствие... В этом внеличностном стилевом элементе мы касаемся такого пласта исторической жизни, который лежит глубже, чем уровень индивидуального изобретения» (Curtius:1972, S. 9). Т. чаще всего соответствует определенное словесное оформление, ему присущ формульный характер; однако в некоторых Т. внешняя формульная заданность как бы ослаблена, они предполагают значительное разнообразие словесного выражения (например, Т. «перевернутого мира» — см. Obermayer:1972, S. 157). Т. как таковой не является элементом произведения: он принадлежит к историко-литературной реальности, из которой произведение возникает, к материалу, из которого творит художник. Т. может выполнять функцию образа, мотива, метафоры, символа, аллегории и т. п. (Obermayer:1972, S. 158), однако сам по себе он никогда не тождествен им, поскольку существует вне произведения, во внеличностных глубинах литературного процесса.
Выдвигая понятие Т. в качестве существенного фактора эволюции европейской литературы (топика самим своим существованием обусловливает историческую непрерывность литературного процесса), Курциус стремился показать проблематичность психологических или духовно-исторических интерпретаций литературного произведения. Он никогда не упускал случая продемонстрировать, как якобы «убедительные» выражения душевных состояний, «искренние» признания, «реалистическая точность» в средневековой литературе на самом деле оказываются лишь вариациями на темы стандартных Т. (так, «страх перед ночью», документированный поэтическими средневековыми текстами, не имеет никакого отношения к личным переживаниям поэтов, а является результатом «применения общеупотребительной схемы» — Curtius:1972, S. 16-18). При этом Курциус все же не мог не задаться вопросом о психологической природе Т.: он провел аналогию между Т. и юнговыми архетипами коллективного бессознательного (Curtius: 1948, гл. 5, разд. 8). Некоторые из описанных Курциусом Т. действительно выходят за поставленные им самим исторические рамки (античность — Средневековье) и своим универсальным значением напоминают архетипы : таков, например, топос «puer-senex» («мальчик-старик»), прослеживаемый Курциусом и в древнем Китае (имя китайского философа Лао Цзы означает «старое дитя»), и в культуре раннего христианства (раннехристианские мученики представляли себе Бога «как седого старца с юношеским лицом» — «Мученичество Перпетуи », нач. III в.), и в немецком романтизме (роман «Годви» К. Брентано, 1800).
Отход Курциуса от узкориторической трактовки Т. проявился и в признании им существования особых литературных Т.: «Не все топосы можно вывести из риторических жанров», многие из них произошли из поэзии, а потом могли перейти и в риторику; между художественной литературой и риторикой существовали не только отношения одностороннего заимствования, но и взаимообмен (Curtius:1972, S. 15).
Исследование литературной топики предполагает особый метод, который Курциус определил как эвристику (в статье «Топика как эвристика», 1938 — Curtius:1973). Если для оратора топика служила орудием изобретения слова, то и для исследователя она должна стать своего рода «исторической ars inveniendi»: ученый, случайно обнаруживая, открывая Т., открывает тем самым и новый пласт историко-литературной реальности. Топика как эвристический принцип не нуждается в иных теоретических обоснованиях (Curtius:1973).
Этот методический подход и был реализован в главной книге Курциуса — «Европейская литература и латинское Средневековье» (Curtius:1948). Не стремясь организовать литературную топику в некую систему, он тем не менее выделил ряд существенных тематических и функциональных групп Т. Так, некоторые Т. связаны с композиционным планом произведения, с организацией повествования (композиционные формулы начала и конца; формулы, структурирующие условный образ «автора», и т. п.). Одновременно с Курциусом проблему Т. как формул, организующих композицию текста, затронул Л. Арбузов в своде средневековых риторических «общих мест» (Arbusow:1948): он выделил, в частности, четыре вида топосов вступления (экзордиума): «формулы скромности» (Bescheidungsformel ); общие суждения — proverbium generale или sententia ; изложение причин, побудивших автора взяться за перо (causa scribendi ); «формулы краткости» (Brevitasformel ).
Особая группа Т. (в их числе — идиллический locus amoenus ) служила для описаний природы; другая группа — для выражения поэтологических представлений (например, Т. поэта как теолога — «poeta theologus »). Последователь Курциуса Рольф Бахем в книге «Поэзия как скрытая теология » (Bachem:1956) показал, что целый пласт средневековых представлений о поэтике по сути дела представляет собой набор Т. («божественное безумие поэта», «поэзия как скрытая теология », Deus poeta , «благородная простота», и др.).
Идеи Курциуса подвергались серьезной критике со стороны филологов-классиков, специалистов по истории риторики. Так, по мнению П. Йена, Курциус путает Т. с конкретной аргументацией, основанной на них; вводит сомнительное понятие «поэтического топоса» (в то время как Т. неразрывно связан с риторикой); игнорирует разницу между аргументативной прагматической речью в риторике и «фикциональной» речью художественной литературы; проявляет неспособность охватить топику литературы как целое (Jehn:1972, S. LVII-LXIII). Э. Мертнер полагает, что Курциус неправомерно перенес на риторический термин Т. современное значение, присущее английскому слову commonplace : термины topos, loci communi лишь в английском языке XVI-XVIII вв. превратились в topic и commonplace в смысле расхожего клише, банальности; до этого они обозначали творческое орудие риторического процесса изобретения (inventio ) (Mertner:1972, S. 68; 1-я публ. — 1956).
Эта критика, однако, не остановила многочисленных «исследований топосов» (Toposforschungen ), в которых продолжилось намеченное уже у Курциуса смысловое расширение понятия Т., доходящее до полного забвения его риторической природы. Характерный пример такого расширения — работа Вальтера Фейт а «Исследования к истории топоса золотого века от античности до XVIII в.» (Veit:1961), где Т. понимается как «мыслительная форма » (Denkform ), принимающая в разные эпохи различный облик («золотой век» модифицируется в Аркадию, Элизиум, Остров Блаженных , Рай , Вечный мир ). Важный для Курциуса момент конкретного словесного выражения Т., остающегося в его понимании достаточно определенной, хотя и варьируемой словесной формулой, при таком подходе теряет значение.
В современных исследованиях продолжается изучение открытых Курциусом антично-средневековых Т. (например, «puer-senex» в английской мистерии XV в. — Shurgot:1991), но предпринимаются и попытки обнаружить ту или иную топику в самых различных областях культуры Нового времени — в литературе XIX-XX вв. (например, Т. «народности» в романтизме ; восходящий к Лукрецию Т. «умозрительного странствия » в английской литературе XIX-XX вв. — Edgecombe:2003), в современной политической аргументации, в массовой культуре, в эстетических теориях и т. п. (см., например, Bornscheuer:1976; Mьller:1981). Термин Т. активно используется в исследованиях литератур Древнего Востока (начиная с работы Бенно Ландсбергера — Landsberger:1949; см, в частности, работу М. Л. Барра о «блуждании» как топосе депрессии в древней литературе Ближнего Востока и в Библии — Barre:2001). На стыке музыкознания и литературоведения началось исследование музыкальных Т. — устойчивых мелодических, ритмических, гармонических формул, тесно ассоциируемых с определенными смыслами (преимущественно на материале вокальной музыки барокко, в которой существовала хорошо разработанная номенклатура музыкально-риторических фигур со строго закрепленным значением). Так, в работе Генриха Поос а (Poos:1986) о Т. «креста-славы» в «Страстях по Матфею» И. С. Бах а (crux-gloria-topos ) показано, как соединение в богословской христологии контрастных мотивов «страдания» и «славы» передается у Баха соединением двух контрастных музыкальных мотивов-топосов: нисходящего хроматического хода (в музыкальной риторике т. н. passus duriusculus ) — звукового символа страданий, и восходящего тетрахорда — символа вознесения и славы Христа.
Выявление и изучение Т. позволяют проследить в истории литературы и искусства глобальные, медленные процессы, в масштабе которых творческая «новизна», «индивидуальность» творца может утратить значение, оказавшись лишь моментом в совместной работе многих поколений художников над обогащением всеобщего надличностного языка искусства.
А. Е. Махов
