А.Е.Махов

«Магический кристалл А. С. Пушкина и«Волшебный хрусталек Н. М. Коншина

Промчалось много, много дней

С тех пор, как юная Татьяна

И с ней Онегин в смутном сне

Явилися впервые мне –

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристал

Еще не ясно различал.

Об этих строках из 8-й главы «Евгения Онегина» до сих пор спорят пушкинисты. Смысл и функция загадочного выражения «магический кристалл» по-прежнему остаются нераскрытыми: является ли оно просто названием бытовавшей в пушкинскую эпоху реалии — особого орудия гадания, как считал Н. О. Лернер, или же метафорическим обозначением другого, но не менее реального предмета — чернильницы, как считал В. В. Набоков; а может быть, перед нами — поэтический образ, вообще не имеющий прямой предметной соотнесенности?

Ввел ли А. С. Пушкин в поэтический оборот существовавшую в языке его эпохи «готовую» номинацию (чему нет никаких подтверждений) — или же авторство формулы «магический кристалл» принадлежит ему самому? «Конец спорам в сложившейся ситуации могла бы положить регистрация этого словосочетания в языке допушкинской или пушкинской эпох как целостной единицы номинации»,- замечает М. В. Безродный (Еще раз о пушкинском «магическом кристале» // Временник Пушкинской комиссии. Л., 1988. Вып. 22. С. 163; здесь же см. обзор литературы по данной теме). Однако пока что поиск пушкинской формулы в бытовом языке первой половины XIX столетия обернулся занятием малоперспективным. И, на наш взгляд, это не случайно. Название реального орудия гадания могло проникнуть в литературный язык лишь из профессионального лексикона «колдунов, владевших искусством гадания на кристаллах; им же не было никакой нужды называть свой кристалл «магическим»: ведь его волшебные свойства подразумевались сами собой. Орудие гадания (когда о нем шла речь в прямом, а не в переносном смысле) обычно называли просто «кристаллом», о чем свидетельствуют и многочисленные западноевропейские тексты — от Ганса Сакса до Гете,-описывающие гадательный кристалл как предмет (см.: Мурьянов М. Ф. Магический кристалл// Временник Пушкинской комиссии. Л., 1970. Вып. 6. (С. 92-94).

Потребность назвать гадательный кристалл «магическим» возникает лишь тогда, когда из мира реалий он переходит в план поэтической метафорики - необходимость уточняющего эпитета становится насущной вследствие отрыва литературной вещи от вещи реальной. Именно здесь, в области русской поэтической образности, мы и столкнулись с интереснейшим текстом, словно бы запечатлевшим процесс превращения реального предмета, (кристалл как орудие гадания, прорицания будущего) в поэтическую метафору. Речь идет о стихотворной «аллегорической сказке» (таково авторское определение жанра) Николая Михайловича Коншина «Владетель волшебного хрусталька», опубликованной в журнале «Соренователь просвещения и благотворения» в 1825 году (Ч.30. № 5. С. 177-198). Центральный символ сказки, «волшеебныи хрусталек», в ее заключительных строках именуется также «магическим оком»; тем самым Коншин почта буквально предвосхищает пушкинскую формулу. Сюжет сказки, за вычетом несущественных для нашей темы деталей, сводится к следующему. Ее герой с детства подвергался испытаниям судьбы: потерял отца и. мать, злодейски убитых на его глазах, после чего долго скитался в разных странах, затем укрылся от людей в Аравии, посвятив себя науке двадцать лет, в поту, пыли и скуке/Прошел сквозь всю читаемую тьму...»). Однажды герою является таинственный незнакомец, названный в тексте «чародеем», который объявляет, что он и есть убийца его родителей и причина всех его несчастий; оказывается они были лишь испытаниями, которые герой успешно выдержал. В качестве награды незнакомец дарит ему «волшебный хрусталек»:

«Прими, открой, сказал он, улыбаясь,

Хранимый мной для избранных сосуд,

И, счастием безбедно наслаждаясь,

Вознагради и скорбь твою и труд!

Испытан ты, но не гоним судьбою;

Дарю тебя волшебным Хрустальком:

Ты суету им узришь суетою,

И истина, в сиянии святом,

Тобой досель незримая, явится.

Здесь камень тот, который обрести

Пусть алхимист напрасно век трудится;

Удобней смерть, чем камень сей найти».

Далее герой, получивший в дар «волшебный хрусталек», поверяет в его тайну своего друга, давая ему разъяснения относительно магических свойств подарка:

«Любя тебя, что можно, я открою;

Узнай, мой сын: мир страшно искажен!

И самых глаз коварною слюдою

Ты зришь не то, чем взор твой окружен.

Не ведая, и что, и как, и где мы,

Не ведая обман своих очей,

Мы смертные воздвигнули системы

На следствиях неведомых вещей.

Я покраснел постыдного незнанья,

Когда хрусталь мне истину открыл,

И адские минувшего страданья

Я пламенно в душе благословил.

Под маскою дурачества скрываясь,

От всех связей свободен с миром я;

Живу с собой, свободно наслаждаясь

Разгаданной загадкой бытия...»

И завершает сказку разъяснение всей аллегории, из которого следует, что незнакомец-«чародей», каратель, но и спаситель героя, олицетворяет жизненный опыт, а «волшебный хрусталек» — «высокую премудрость», знание истины, даруемое лишь опытом:

Когда судьба твой мир разочарует,

Засядет грусть в груди твоей немой,

Когда любовь светильник свой задует,

Твоих надежд исчезнет пестрый рой:

Не, плачь тогда, проснувшийся мечтатель!

Не порицай предведущих небес

И Опыт, твой безжалостный каратель

Введет тебя в святилище чудес;

Картавит ум премудростью высокой

И в счастие оденет угол твой;

Он даст тебе магическое око,

И правды день блеснет перед тобой.

Что же дает текст Коншина для понимания пушкинского образа «магического кристалла? Прежде всего отметим, что «волшебным хрустальком у Коншина именуется некий «камень», обладающий чудодейственным свойством открывать истину, что служит аргументом в пользу сторонников гипотезы о кристалле или орудии гадания, предсказания. Но реальная вещь здесь прямо на наших глазах переходит в поэтическую аллегорию: вполне «осязаемый» хрусталек обращается в «магическое око» житейской премудрости, конкретная гадательная функциональность кристалла растворяется в довольно абстрактной рационалистической аллегории «высшего знания». Кристалл у Коншина, еще отчасти сохраняя смутную память о своем реальном назначении (а иначе — откуда его связь с темой «прозрения скрытой истины», отчетливо обозначенной в сказке?), претворен в литературную «вещь, в символ абсолютного, итогового знания, превосходящего обыденный опыт. Отсюда его соотнесенность с книгой — другим орудием «абсолютного» знания (напомним, что герой сказки своим «волшебным хрустальком» — «премудростью высокой» - наполовину обязан испытаниям судьбы, наполовину — книгам).

В этой связи нам кажется уместным вспомнить другой текст, в котором гадательный кристалл служит метафорой книги: речь идет о стихотворении немецкого романтика Новалиса «К Тику» (1800). Содержание стихотворения, в котором Новалис выражает благодарность Людвигу Тику, познакомившему его с трудами философа Якоба Бёме, таково: некий ребенок (аллегорическое олицетворение самого Тика), затерявшийся в «чужом краю», находит в каком-то «пустынном саду» «древнюю книгу за золотой печатью, а в ней - никогда прежде не слышанные слова ; Читая и глядя в кристалл нового мира (Kristall), он возрадовался траве и звездам и благодарно пал на колени» (Novalis. Werke einem Band Berlin und Weimar, 1983). Далее является старец (сам Якоб Бёме, автор волшебной книги), открывающий ребенку некие тайны будущего, суть которых для нашей темы не имеет значения; важно лишь, что в мистическом тексте Новалиса, как и в мистической сказке Коншина, четко обозначена смысловая связь: кристалл — высшее знание — книга. Напомним, что и в романе Пушкина образ «магического кристалла неким загадочным образом сопряжен с темой книги, правда, не читаемой, но создаваемой («И ты, живой и постоянный, / Хоть малый труд»). Итак, ко времени создания 8-й главы «Евгения Онегина» гадательный кристалл уже «перерос» свое узкофункциональное значение, превратившись в метафору-символ некоего высшего знания, не связанного напрямую с предсказанием будущего. Существенно то, что факт такого литературного употребления кристалла удалось обнаружить в современной Пушкину русской поэзии, причем в форме словосочетания, чрезвычайно ему близкого. И хотя пушкинская загадка по-прежнему остается до конца не раскрытой, игнорировать при трактовке текста романа этот ореол метафорических значений вокруг гадательного кристалла уже невозможно. Странно говорить о каких-либо диалогических отношениях между «Евгением Онегиным» и беспомощной сказкой Коншина - поэта, к которому Пушкин относился крайне скептически, хотя и использовал однажды его имя для обескураживающе значительного уподобления(«...согласен, что жизнь моя сбивалась иногда на эпиграмму, но вообще она была элегией в роде Коншина» — письмо к В. А. Жуковскому от 17 августа 1825 года). Однако если допустить, что Пушкин был знаком со сказкой Коншина и держал в памяти ее«волшебный хрусталек», то в образе «магического кристалла» все же можно будет уловить слабый отблеск диалогической, ответной интонации, а именно - легкий иронический нюанс: у Коншина «волшебный хрусталек», метафора всемогущего опыта в мудрости - безотказный гарант всеведения; по Коншину, «прозревание» сквозь волшебный кристалл опыта мгновенно,беспроблемно. Вероятно, Пушкину вера в безотказность того, что Коншин называет «премудростью», не могла бы не показаться наивной. Его «магический кристалл» капризен, своеволен, он не «срабатывает» так быстро, автоматически:

И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал (курсив наш — А. М.) —

законы творчества сложнее, загадочнее и правил магии, и установлений «высокой премудрости».