Из Энциклопедии "Западное литературоведение XX века"
КУРЦИУС Эрнст Роберт (CURTIUS Ernst Robert) (14.IV.1886, Танн, Эльзас — 19.IV.1956, Рим) — немецкий филолог-романист. Изучал филологию и философию в Страсбурге, Берлине и Гейдельберге. Проф. ун-тов в Марбурге (1920-1924), Гейдельберге (1924-1929), Бонне (1929-1951).
Первые работы К. посвящены главным образом французской литературе XIX-XX в. В книге о Бальзак е (1923), выдержанной в традициях духовно-исторической школы, исходит из посылки о полном единстве личности и творчества: Бальзак осмыслен как мистик, для которого писательство стало заменой и продолжением детских экстатических видений; характерные для Бальзака мистическое одухотворение мировых законов, ощущение Божественного присутствия в причинных связях и «энергиях» мира возводятся К. к «тайне» детства писателя, вновь и вновь воспроизводящей себя в его текстах. Тема творчества как одухотворения материального мира продолжена в работе о М. Пруст е (впервые опубликована в сборнике работ К. «Французский дух в новой Европе», 1925, отдельно — в 1955). Мировидение Пруста истолковано К. как своеобразный платонизм: в основе прустовского стиля лежит прием «поглощения материального духовным», все творчество Пруста пронизано движением «из временного к надвременному, из преходящего — в вечное, из мира становления — в покоящееся бытие»; при этом для героев Пруста собственная индивидуальность — это «стеклянная стена, которая не дает им прикоснуться к другому человеку», а фиксация индивидуального — способ его преодоления.
Свое представление о французской культуре как особом духовном феномене К. излагает в книге «Французская культура : Введение» (1930). Согласно К., Франция в процессе своего национального развития присвоила себе «универсальные идеи», возникшие на римской почве, в том числе и «саму идею Рима», отсюда — и притязания Франции на культурное доминирование в Европе, и особый статус понятия «культуры» во французской ментальности, которая, с недоверием относясь к государству как таковому, соединяет образ нации с идеей не государства, но культуры (для французского мышления характерно «полное совпадение идеи нации и идеи культуры»).
В 1932 К. публикует работу «Немецкий дух в опасности», где противопоставляет угрозе наступления новых «темных веков» надежду на «новый гуманизм», который должен, в отличие от прежнего гуманизма, найти опору не в античности, а в Средних веках и, таким образом, стать не «классицизмом», но «медиевализмом», руководствующимся идеей культурной «реставрации». Главная книга К. — «Европейская литература и латинское Средневековье» (1948) фактически реализует эту программу. К. постулирует в ней существование «игнорируемой современной филологией латинской традиции» (гл. XVIII, разд. 1), изучение которой должно показать непрерывность линии, ведущей от античности к Новому времени, и несостоятельность существующей системы «деления на исторические периоды» (гл. XVII, разд. 7). Непрерывность традиции у К. обусловлена общностью и всеприсутствием топосов — готовых формул, главным образом заимствованных литературой из риторики. Влияние риторики на литературу Средних веков, а через нее и на литературу Нового времени — основная проблема книги К., которая, по его признанию, могла бы быть названа «nova rhetorica » (гл. VII, вступление). Риторическая топика, по К., сохраняла принципиальную значимость для европейской литературы до конца XVIII в., однако иногда К. совершает экскурсы и в более поздние эпохи (обнаруживая, например, античный топос у Бальзак а — гл. V, разд. 9). Античная риторическая топика рассматривается К. как «лавка-склад» всех тех «общих идей, которые можно было употребить в любых речах и любых письменных текстах» (гл. V, вступление). Риторизация литературы у К. обусловлена исторически: закат античных республик и установление авторитарных режимов (Александра Македонского в Греции и императора Август а в Риме) привели к исчезновению открытого политического красноречия, «публичные ораторы стали школьными декламаторами», «изгнанная с форума, риторика проникла в художественную прозу, философию, поэзию» («О понятии исторической топики», 1938-49). Вместе с тем К. признает и существование в литературе топосов нериторического происхождения, возникших внутри собственно художественной прозы и поэзии.
Нормативная топика риторики применительно к литературе превращается в «историческую топику ». Рождение новых топосов, совершающееся весьма редко, а также переосмысление уже существующих топосов, происходящее крайне медленно, — исторические факты особой значимости, поскольку они служат «такими свидетельствами изменения ментальности, которые не могли бы быть получены иным путем» («Европейская литература и латинское Средневековье», гл. V, разд. 2). Таким образом, К., сближавший иногда топосы с юнговскими архетипами, трактует их все же не как вечные константы, но как исторические данности, отличающиеся, однако, особой устойчивостью, принадлежащие к медленной, глубинной истории, которая не совпадает с линейной «историей периодов» и не затрагивается напрямую поверхностными сдвигами в литературном процессе. Изучение исторической топики, по мнению К., позволит прийти и к новой, более корректной теории литературы, поскольку полученные этим путем схемы «не образуют навязанную извне систематику, но гибко следуют за историческим материалом, будучи извлечены непосредственно из него самого» («О понятии исторической топики»).
Концепция К., вызвавшая к жизни целое направление в немецком
литературоведении — «исследование топосов» (Toposforschung),
выступила как противоположность духовно-исторической школы и стилистической
критики
первой
половины XX в. (К. Фосслер
, Л. Шпицер
),
искавших в литературном тексте личностное высказывание или проявление
неповторимо индивидуального языкового творчества. К., исходивший из посылки,
что «в мире духа творческая новизна редка», перенес акцент на изучение
устойчивых смысловых схем, которые предпосланы любому творческому акту,
поскольку без них «поэт не смог бы сочинять» («Европейская литература и латинское Средневековье», гл. XVIII, разд. 3).
Соч.:
Лит.:
А. Е. Махов
