А.Е.Махов.

Антиномии игры

Понятие игры обладает удивительной способностью включать в себя противоположные явления; этой статьей мне и хотелось бы указать на антиномическую суть игры, если то нечто, которое мы именуем игрой, вообще имеет какую-либо суть.

Христианское богословие, быть может, проявляло большую мудрость, когда отказывало некоторым явлениям в "сущности".  В мире христианского богословия вокруг Дома Бытия — прочного, иерархически упорядоченного, устроенного строго "по чинам" — вился какой-то смутный дымок, сотканный из иллюзий, химер, призраков — и вот этому-то "дымку" в cути, сущности, как и вообще в существовании было решительно отказано. В этом мареве, вьющемся вокруг Бытия, между прочими химерами мы обнаружим и зло, которое «само по себе не обладает никаким существованием» [1] , и дьявола, который «с каждым днем ... приближается к небытию» [2] , и, разумеется, игру, которая сходна со злом и дьяволом своей химеричностью и призрачностью — тем, что  устойчивого бытия, прочного места в Божественном Доме ей не дано. Игра — атрибут дьявола: одна химера играет другой. "Игра демонов — в том, чтобы кружить человеческие умы между пороками", — пишет Григорий Великий [3] , весьма выразительно приписывая "игре" безысходное круговое движение: бессмысленный хоровод, так не похожий на эсхатологическую стрелу христианского времени.

Богословское отвращение к игре давно ушло в прошлое, но ощущение какого-то как бы "внесущностного", иллюзорного способа бытия, свойственного игре, и поныне прорывается у наиболее проницательных исследователей. Ингеборг Хайдеман выразилась об игре весьма удачно: "Особенность игры в том, что она — "между" (zwischen) [4] . Игра существует не как самоценная сущность, но в расселине, провале, пустоте между другими сущностями; она — "между". Осталось лишь выяснить то, что Хайдеманн не уточняет: между чем и чем?

1. Человеческое — недочеловеческое — сверхчеловеческое

Существует солидная, к Шиллеру восходящая традиция объяснения человека через игру: человек — "существо играющее", "человек только в игре становится человеком" и пр. Но ведь играет всё, играет весь мир — еще одно общее место, гораздо более общее, чем утверждение об играющем человеке. Так кто или что играет по-настоящему? Говоря об игре ребенка, игре ветра, игре случая, игре теней, знаем ли мы, когда применяем слова "игра" или "играть" как метафору, а когда говорим об "игре" в буквальном смысле? "Собака улыбается" или "кошка подумала" — это, конечно, тропы, потому что собака не улыбается, а кошка не думает. "Кошка играет" — это не метафора, потому что кошка и в самом деле играет. Но если кошка играет буквально, то, может быть, и "ветер играет волосами" в прямом смысле слова? А вселенная — играющее дитя у Гераклита: может быть, это и есть единственная настоящая игра, а все прочее — метафоры? Где прямой, а где переносный смысл у слова "игра"? Кто же играет по-настоящему, а кто — в фигуральном смысле?

2. Сущность-глубина — второстепенность-поверхность

С давних времен существовала философская традиция, приписывающая игре некую сопричастность глубине, сущности мира, придававшая процессу игры фатальное, судьбоносное значение. Она восходит еще к гераклитовскому определению вселенной как "играющего дитя" и продолжает существовать в философии XX столетия (Хайдеггер, Гадамер, Ойген Финк, видевший в игре "экстаз бытия" [5] ). Вместе с тем в обществе всегда, параллельно с этим, существовало и представление об игре как о чем-то принципиально несерьезном, незначительном, маргинальном, даже вредном. Эта двойственность зафиксирована в самом языке: с одной стороны, язык приписывает способность "играть" чуть ли не всем природным и духовным явлениям (можно сказать: "игра красок", "игра волн" и т. п., но также и: "игра случая", "игра ума"), а с другой стороны, часто выражает через понятие "игры" пренебрежительную оценку того или иного события как незначительного, маргинального, несущностного ("это всего лишь игра"). Игра — то ли самая суть бытия, то ли его отдаленная окраина. Но если она — самая суть, то в чем эта суть?

3. Становящееся — (за)данное

Я проиллюстрирую эту антиномию на чисто бытовом уровне. С одной стороны, нет, наверное, ни одного человека, который не "изобретал" бы и не разыгрывал хотя бы одной игры в день. Думается, что от необходимости изобретать и проигрывать микроигры-микроситуации его не избавит даже пребывание в одиночной камере (если, конечно, сознание его не отключено и воображение — проигрывание воображаемых ситуаций — работает). Речь идет, конечно, о "микроиграх" вроде "языковых игр" Л. Витгенштейна [6] или "игр" Э. Берна, которые мириадами возникают на поверхности реальности и тут же исчезают без следа, как дождевые пузыри на водной поверхности, не будучи даже осознаны и зафиксированы самим играющим и тем более его вольным или невольным "игровым контрагентом". В этом смысле мир игры неизбежно дан нам как бесконечное становление, и всякий из нас является невольным творцом бесчисленного множества игр. С другой стороны, мало кому из нас придет в голову придумывать игры: это так же нелепо, как пытаться выдумать анекдот. Никто не знает, откуда взялось большинство игр, в которые мы сознательно играем, когда хотим скоротать досуг: ведь даже относительно новые игры, такие как регби, баскетбол, компьютерные игры, при всей их современной "упаковке", по структуре своей глубоко архаичны и корнями теряются в глубокой, анонимной древности.

Возникает парадокс: игра, не осознаваемая нами как таковая (например, та или иная "роль", "сцена", разыгрываемая нами в той или иной социальной ситуации), является продуктом нашего личного творчества; игра же, сознательно играемая как игра, — чаще всего "задана" безлично и анонимно.

4. Узнанность — непознаваемость, определенность — неопределяемость

Никто из нас, наверное, не затруднится отличить игровую деятельность от неигровой; игру от работы, "неигры". Игра как-то видна, и если мы говорим о ком-то или чем-то: "он играет", то мы приходим к этому суждению совершенно спонтанно и незатрудненно, без каких бы то ни было аналитических усилий; словом, мы констатируем игру как очевидность. Если же человек спровоцировал нас на вопрос: "Ты это серьезно или так, играешь?", — то это означает, что мы заподозрили в собеседнике умысел сознательно нас запутать, помешать нам отличить игру от неигры, обмануть нас относительно серьезности его действий или намерений. Иначе говоря, неотличимость игры от неигры мы совершенно машинально списываем на счет "злого умысла" партнера, но уж никак не на счет трудноразличимости самой игры.

С другой стороны: будет банальностью сказать, что удовлетворительного определения игры нет. Более того, совершенно очевидно, что под именем "игры" мы объединяем ряд весьма далеких друг от друга феноменов, которые, как очень верно заметил Л. Витгенштейн [7] , обнаруживают между собой лишь подобие "фамильного сходства": иначе говоря, их можно расположить на некой шкале в порядке убывания\нарастания тех или иных качеств (как это сделал Р. Кайюа [8] ), как можно расположить в ряд портреты членов одной семьи в нескольких ее поколениях по мере убывания/нарастания рыжести или лысости. Совершенно очевидно, что эта процедура позволит нам охватить все или почти все игры, но нисколько не приблизит нас к определению игры даже через выбранные качества: ведь при построении ряда значимым окажется и отсутствующее, вернее, сошедшее на нет качество, однако для "определения" оно ничего не даст: желающим "определить игру" ведь не будет легче от того, что на одном конце фамильной галереи окажется рыжая красотка, а на другом — совершенно лысый джентльмен, пусть они и родственники по прямой линии.

5. Свобода — регламентация

Вот одна из антиномий, позволяющая, наверное, расположить все игры в порядке убывания\нарастания полярных элементов. Дело, однако, не только в том, что игры разнятся по степени регламентированности: гораздо важнее указать на существование в человеческом обществе двух полярно противоположных традиций понимания игры, акцентирующих в ней, соответственно, "момент освобождения" и "момент добровольного принуждения". Концепт "игры-свободы" нашел выражение еще в знаменитых шиллеровских "Письмах об эстетическом воспитании человека" с  их прославленными формулами ("С прекрасным человек должен только играть и он должен играть только с прекрасным", "Человек только тогда человек во всей своей полноте, когда он играет" [9] и т. п.). Представление об игре как о "выпадении" человека из области серьезного, области необходимости, принуждения (Spiel, противопоставляемая Zwang) обросло в современной философии массой изощренных усложнений, о которых я не буду здесь распространятся. Но ведь об игре одним современным эстетом сказано и совсем другое: "Правила игры исключают скептицизм" (Поль Валери) [10] . Стало быть, народная традиция, связывавшая игру с ритуалом, жесткой регламентацией и даже принуждением [11] (в отличие от "теоретической" традиции, многократно объяснявшей свободу через игру и игру через свободу), тоже жива и, при всей непривлекательности для нормального современного человека идеи насилия в любом виде, поддается симпатичной идеализации. О "бытовом" уровне тут и говорить нечего: в реальной игре всякий скептицизм по отношению к ее правилам совершенно неуместен и просто разрушает игровой мир. Играющий подчиняется игре, он — ее солдат, и тут ничего не поделаешь: хочешь — получай удовольствие, не хочешь — не мешай играть другим. Стало быть, игра как понятие и как феномен преподносит нам в одинаково приятной упаковке и идею свободы, и идею принуждения.

6. Структурность — бесструктурность

Эта антиномия тесно связана с предыдущей: чем выше структурированность игры, тем бульшим ограничениям подвергается поведение игрока. Но можно ли представить себе игру, вообще лишенную ограничений и, следовательно, вообще не структурированную? К таким играм приближаются в классификации Кайюа игры, объединенные в разряд ilinx — "игры головокружения", детские вращения волчком, качели [12] . С другой стороны, было бы неразумно утверждать, что то же вращение вокруг собственной вертикальной оси, которым развлекается ребенок, вовсе не структурировано (движение по кругу — тоже структура, хотя и крайне примитивная; кроме того, круг — самая совершенная структура!). Если, однако, обратиться к нашей языковой практике, то все же можно обнаружить, что в нашем употреблении слова "игра" и глагола "играть" заложено некое отрицание структурности, некое противопоставление игры всякой структурности. Что объединяет выражения типа "игра волн", "игра теней", "игра красок", "игра случая", как не представление о неких действиях, лишенных всякого плана, смысла, предсказуемости, хаотичных и непередаваемых в категориях порядка? Здесь мне могут возразить, что слова "игра" или "играть" употребляются здесь в переносном смысле, как метафоры. Но чту в данном случае — "переносный смысл" и "метафора"? Может быть, "игра ветра" и есть игра в самом прямом, онтологически значимом смысле (уж если мы взялись со времен Гераклита онтологизировать игру), а все наши игровые действия — лишь метафоры?

7. Замкнутость — разомкнутость

Стало доброй философской традицией рассматривать игру как некий "оазис счастья" (выражение Ойгена Финка [13] ), ограниченный неким особым временем и пространством. В этой традиции, на мой взгляд, проглядывает эстетизация игры, навеянная сознательно или бессознательно установленной аналогией между игрой и художественным произведением: так, в немецкой философии начиная с Канта и Шиллера не только существует, но и по сути дела принимается как очевидная связь между понятиями "художественного произведения", категорией "видимости" (Schein) и понятием "игры" (Кант латинский глагол illudo связывал этимологически со словом illuso — "видимость", откуда прямая дорога к искусству как видимо-целесообразной деятельности [14] ). Отсюда и тенденция отграничивать игру, как и произведение, от реального пространства и времени, — тенденция вполне правомерная, поскольку имеет корни в некоторых реальных свойствах игр, но все же односторонняя. Ведь наряду с ней с давних пор существовала и традиция "размыкания" игры в самое широкое жизненное пространство ("наша жизнь — игра", "весь мир — театр"), традиция выстраивать жизнь как игру. Мне могут, конечно, возразить, что тем самым рамки, "хронотопная" ограниченность игры не отрицаются, а просто жизнь помещается в ее рамки и границы. Но каковы же тогда эти границы, если их можно расширять до беспредельности, если и вселенную (вспомним опять Гераклита) можно представить играющей? Кроме того, необязательность "рамки" в игре можно доказать и простым мысленным экспериментом: представьте себе игру, в состав правил которой входит правило неограниченности во времени и пространстве, правило отсутствия рамок. Такую игру легко можно представить, она даже описана в одном фантастическом рассказе Р. Шекли: один игрок имеет право, по правилам игры, настичь и убить другого игрока в любом месте вселенной, в любой век и в любое время дня.

8. Приятное - страшное.

С игрой связан мотив удовольствия; она, как я уже говорил вслед за О. Финком, —  "оазис счастья". Но для супругов, ведущих ежедневную "игру ссоры", игра — скорее "оазис несчастья". И как быть с XVIII веком, для которого игра — слепой, жестокий случай? Вспомним Пушкина, давшего совершенное выражение именно такого понимания игры:

Игралища таинственной игры,
Металися смущенные народы,
И высились и падали цари;
И кровь людей то славы, то свободы,
То гордости багрила алтари... [15]

Анализ текстов Пушкина показывает, что игра  у него довольно прочно связана с кругом демонически-инфернальных образов [16] , и о каком уж "оазисе счастья" можно здесь говорить?

9. Творчество - рутина

Можно нередко услышать, что игра — некое творчество, некая форма мышления, проникающая к новому. Как, однако, быть с огромным количеством совершенно нетворческих, пошлых, рутинных игр, представляющих собой скорее бесконечное "дурное повторение" поведенческих штампов, чем плодотворное "катастрофическое" мышление? Речь идет не только о "забивании козла", но и о народных играх, жестко придерживающихся определенного распорядка или, скажем, об "играх, в которые играют люди", по Эрику Берну.

Можно, конечно, возразить, что все это вообще не "игры", а, например, "ритуалы". Но, быть может, совсем наоборот, творческие игры — совсем не игры, а некие "процедуры изобретения", "ритуальность" же (как это не раз отмечалось) — некая важная составляющая игры? И если из "творческих" и "рутинных" игр мы в самом деле захотим выбрать что-то одно и назвать это игрой, то как нам быть с тем фактом, что и те, и другие все же называются одним словом — "игра", и тем самым очевидным образом не различаются на языковом уровне, вопреки столь же очевидному, вопиющему несходству?

__________

Игра, взятая в полноте своих проявлений, противоречива; при любой попытке ее описать приходишь к противоположности, к противоречию с тем, что было предположено в начале описания. Игра сама "возражает" нам и заставляет нас возражать себе самим. Желающим создать стройную концепцию игры приходится закрывать глаза и уши, чтобы не слышать и не видеть этих возражений.

Понимание таких внелогических (или надлогических) сущностей возможно лишь на особом языке, неким образом приспособленном к их природе. Чтобы описать Бога, потребовалось особое мышление и особый, апофатический язык. Когда Дионисий Ареопагит разрабатывал основы апофатического богословия, он исходил из необходимости языка, приспособленного к своему предмету, — этим языком стала система антиномий, дополняющих друг друга. Когда он говорил о "Причине умственного", что она "не душа, не ум...; не есть ни слово, ни мысль ..., не число, и не порядок, не величина и не малость..., не подобие и не отличие" [17] и т. д. до бесконечности, то получался поток антитез, отчасти напоминающий антиномии, в которых блуждали и мы. Игра взывает к особому мышлению и особому языку; но предметы, которые взывают к особому языку, не являются уже предметами, вещами. Бог и мир — не предметы и не вещи, и игра совсем не предмет и не вещь: Хейзинга однажды заметил, что в разных мифологиях боги часто играют, но ни в одной мифологии нет бога игры. Похоже, что древние, для которых игра была гораздо большей реальностью, чем для нас, все же не выделяли ее в особый "предмет", словно предчувствуя, что при попытке рассмотреть этот "предмет" он распадется на враждующие половины.