Д.П.Ивинский

Жак де Моле и муза истории: Из комментария к оде А.С.Пушкина «Вольность» [1]

Литературный быт александровской эпохи – не только салоны и литературные кружки, но и кружки политические, и сплошь и рядом границы между ними оказывались размытыми. Многие из них обладали собственным языком, не всегда внятным непосвященным и опиравшимся на сильно мифологизированную традицию европейской революционной конспирации. Но и либеральная поэзия апеллировала к этой традиции; следовательно, к ней же должна обращаться история литературы, не имеющая в данном случае возможности ограничиться каталогизацией собственно литературных источников текста.

Не в последнюю очередь все сказанное относится к оде «Вольность», которая пользуется устойчивой репутацией «закрытого» текста. Действительно, мы не знаем до сих пор, как объяснить восьмую строфу, может быть, наиболее существенную во всей пьесе:

                   Самовластительный Злодей!

                   Тебя, твой трон я ненавижу,

                   Твою погибель, смерть детей

                   С жестокой радостию вижу.

                   Читают на твоем челе

                   Печать проклятия народы,

                   Ты ужас мира, стыд природы,

                   Упрек ты Богу на земле.

(Пушкин 1, 2[1], 47).

Кто этот «злодей» и почему поэт пророчествует не только о его «погибели», но и «погибели» его потомков?

         И еще две загадки: кого Пушкин в начале своей пьесы именует «гордой певицей свободы» и кого – «возвышенным галлом»:

                   Беги, сокройся от очей,

                   Цитеры слабая царица!

                   Где ты, где ты, гроза царей,

                   Свободы гордая певица? –

                   Приди, сорви с меня венок,

                   Разбей изнеженную лиру…

                   Хочу воспеть Свободу миру,

                   На тронах поразить порок.

                   Открой мне благородный след

                   Того возвышенного галла,

                   Кому сама средь славных бед

                   Ты гимны смелые внушала.

                                                                           (Пушкин 1, 2[1], 45).

         Эти три загадки связаны друг с другом: они фигурируют в тексте завершенном и продуманном.

         Начнем с «возвышенного галла».

Принято думать, что Пушкин говорит о каком-либо французском поэте, склонном к либерализму. Долгое время считалось, что этот поэт – Андре Шенье; Б.В.Томашевский показал, что данная точка зрения неосновательна: ода «Вольность», как произведение, завершенное некоторое время назад, упоминается в переписке А.И.Тургенева с П.А.Вяземским в августе 1819 г., а первый сборник Шенье вышел только в сентябре того же года, и большая часть его политических стихотворений до этого времени не печаталась и не распространялась в рукописных копиях; собственно,  Пушкину могли быть известны (что, опять-таки, нужно еще доказать) только два политических стихотворения Шенье, напечатанных при его жизни, но их содержание никак не соотносится с содержанием пушкинской оды. Следовательно, чтобы вернуть гипотезе об Андре Шенье как возвышенном галле некоторую степень правдоподобия, необходимо доказать, что Пушкин имел возможность ознакомиться с его политической лирикой до лета 1819 г. (или даже до осени-зимы 1817 г., если придерживаться традиционной датировки оды «Вольность»); до сих пор сделать это не удалось. Томашевский выдвинул свою гипотезу: возвышенный галл – Экушар Лебрен, самый известный политический поэт революционной эпохи. Недостаточную обоснованность данной версии вскрыл Ю.Г.Оксман, напомнивший о том, что репутация Лебрена в либеральной среде была крайне низкой: о нем говорили как о политическом ренегате, и не без вполне серьезных оснований; ясно, что жизнь такого поэта не могла казаться достойным образцом Пушкину, в конце 1810-х гг. склонному к самому пылкому либерализму. Согласившись с Томашевским лишь в том, что возвышенным галлом не мог быть Шенье, Оксман утверждал, что им был Руже де Лилль, автор «Марсельезы», самого известного революционного гимна. Томашевский продолжал отстаивать свою точку зрения и напоминал Оксману о том, что имя Руже де Лилля привлекло внимание русских литераторов только в начале 1830-х гг., а в ту эпоху, когда  создавалась «Вольность», оставалось им практически неизвестным или забытым [2] .

Итак, ни одна из версий не выдерживала элементарной критической проверки, а прямых или косвенных свидетельств, восходивших к Пушкину, разыскать так и не удалось. Обращение к копиям, хотя бы предположительно отражавшим ранний этап бытования оды, не привело к разрешению загадки: в списке, принадлежавшем П.А.Ефремову (а также в ряде других), возвышенным галлом объявлялся Шенье; в списке, принадлежавшем М.А.Корфу – Лебрен; в тетради М.Н.Лонгинова – С.Д.Полторацкого – сначала Шенье, потом Руже де Лилль (Пушкин2, 2[1], 479, 491, 493). И ни в одном из этих случаев мы не можем с необходимой степенью доказательности воссоздать обстоятельства, при которых составлялись эти (и, собственно говоря, все остальные) списки и в большинстве случаев можем лишь гадать о степени авторизованности их источников.

Вместе с тем, вполне вероятно, в самом начале затянувшихся поисков возвышенного галла была допущена ошибка. В самом деле, откуда, собственно, известно, что Пушкин писал именно о поэте?

Мы постараемся показать, что возможна иная интерпретация данного фрагмента.

                                      *   *   *

Прежде всего, отметим, что упоминание о «славных бедах», «средь» которых «свободы гордая певица» «внушала» галлу «гимны смелые», перекликается с замечанием об «ошибках славных» в шестой строфе:

         Тебя в свидетели зову,

         О мученик ошибок славных,

         За предков в шуме бурь недавных

         Сложивший царскую главу.

                                                        (Пушкин 1, 2[1], 46).

Этот фрагмент прокомментировал Ю.М.Лотман, анализируя рассказ о «бедственном жребии славного Ордена Тамплиеров» в «Письмах русского путешественника» Н.М.Карамзина: Пушкин апеллировал к широко распространенной «в парижских масонских кругах» «легенде», согласно которой революция – это возмездие со стороны Вечной Справедливости за преступление, которое короли Франции некогда совершили, безвинно казнив тамплиеров. Легенда эта заставляла видеть в казни короля неизбежное последствие преступлений его предшественников, а в самом Людовике XVI – “мученика ошибок славных” (Пушкин. Ода “Вольность”; “славных” здесь имеет значение “всем известных”), “сложившего главу”, по пушкинскому же выражению, “за предков”. Связь эта делается очевидной, если вспомнить, что Тампль, который напомнил Карамзину преступление Филиппа Красивого, бесспорно был памятен и автору, и его читателям по гораздо более свежим историческим воспоминаниям – как место последнего заключения королевской семьи, откуда Людовик XVI и Мария-Антуанетта отправились на гильотину» (Лотман 1987, 659).

         Естественно предположить, что процитированные выше стихи о «самовластительном злодее», чью гибель  предвидит наш поэт, предсказывая заодно «с жестокой радостию» погибель всей династии, к которой этот венценосный злодей принадлежит («смерть детей»), – вариация на тему проклятия Жака Моле, последнего великого магистра ордена тамплиеров, по приговору суда, направлявшегося Филиппом Красивым и папой Климентом V, сожженного на костре  в 1314 г. и перед смертью предсказавшего им скорую гибель.

         Во второй половине XVIII века имя Моле и мифологизированная история ордена тамплиеров оказываются востребованы в масонских и революционных кругах; здесь давняя история оказывается соотнесена с легендой об Адонираме и осмысляется как важный символ борьбы просвещенной Европы с тиранами за свободу.

         Каде де Гассинкур, автор «Гробницы Жака Моле» (1797), был уверен в том, что слово якобинцы было произведено от имени магистра, и при этом прямо заявлял о том, что революция была местью королям за гибель тамплиеров: «Революция началась взятием Бастилии, потому что Бастилия была тюрьмой Якова Молэ. Авиньон был центром революционных зверств, потому что он принадлежал папе и там хранился пепел великого магистра. Все статуи королей были низвергнуты для того, чтобы уничтожить статую Генриха IV, стоявшую на месте казни Якова Молэ, и на этом месте тамплиеры должны были воздвигнуть Колосса, попирающего ногами короны и тиары» (Волошин 1998, 365).

Аббат Барюэль, неутомимый противник Революции, засвидетельствовал широкое распространение этой специфической интерпретации смерти Моле и раскрыл ее символический смысл, попытавшись, вместе с тем, поставить под сомнение фактическую достоверность предания о его пророчестве. Приведем лишь несколько выдержек:

«Когда ж политика разделяет свой страх с религиею, то какой еще будет предлог Адептов, которые клянутся мстить за свободу, равенство и все права своего сообщества, оскорбленного разрушением кавалеров храма? Тщетно будем ссылаться на истинную или мнимую невинность сих славных кавалеров. Обет мщения, продолжавшийся, может быть, около пяти веков, верно не обращен на особу Филиппа Пригожего, Климента V, других королей и первосвященников, которые в начале четырнадцатого века способствовали все к истреблению сего ордена. Сей обет мщения не имеет уже предмета, или обращен может быть на самих наследников и преемников сих королей и первосвященников. Но такое кровавое желание не может ныне внушено быть кровными узами или какими-нибудь выгодами со стороны кавалеров храма. Итак, клятва мщения имеет теперь совсем другую цель. Она продолжилась, как и самый предмет ее, то есть. Как школа, правила и таинства, полученные, как они говорят, от кавалеров храма. Да и какие это люди, и какие правила, за которые нельзя отомстить иначе, как смертью королей и первосвященников? И какие это ложи, где сей обет и клятва продолжаются около пятисот лет?» (Волтерианцы, IV, 63-64).

         Далее Барюэль высказывает остроумное замечание о том, что Моле перед смертью повредился рассудком, и уже потому все рассказы о его пророчестве лишены оснований (Волтерианцы, V, 85-86) и, наконец, подводит итог:

         «В исступлении ярости своей и как бы находясь еще в вертепах цареубийственных своих умыслов, они публично призывали к себе братьев, призывали с кинжалами; они восклицали мгновенно: расторгните века и преклоните народы к гонению Филиппа Пригожего, вы, сущие или не сущие кавалеры храма! помогите свободному народу воздвигнуть в три дни и навсегда храм истины. Да погибнут тираны! да очистится от них земля сия! <...>.

Вот, что для прямых Адептов значат сии таинственные имена Филиппа Пригожего и кавалеров храма. Первое, в минуту революции, напоминает им умертвить царей, а другое приводит им на мысль людей, соединенных всеобщею клятвою освободить землю от государей. Вот, что они называют свободными народами… Вот воздвигаемый ими храм истины!» (Волтерианцы, IV, 105-106).

В принципе, Барюэль вполне точен, когда говорит о том значении, которое придавалось имени Моле в революционной среде. И, разумеется, нет ничего удивительно в том, что  именно радикальная (а не, скажем, карамзинская, акцентирующая внимание на жестокости обращения судей и палачей с мужественным и беспомощным стариком-магистром, пепел которого «народ» хранит как святыню [Карамзин 1987, 262-263]), версия мифа о Моле оказался востребован русскими заговорщиками – и именно теми, с которыми автор оды «Вольность» оказался связан биографически.

Так, имя Моле занимает особое место в «Кратких наставлениях р<усскому> р<ыцарю>», написанных М.А.Дмитриевым-Мамоновым, достигшим тамплиерских степеней в масонстве, и редактировавшихся М.Ф.Орловым (Лотман 1992, II, 300). С «Орденом русских рыцарей» Мамонова и Орлова поддерживал отношения Н.И.Тургенев, державшийся независимо, но, судя по некоторым данным, внесший свой вклад в формирование текста Устава этой организации (Азадовский 1992, 2, 17-18; Бокова 2003, 255; Ильин 2004, 602).

                            *   *   *

Восьмая строфа пушкинской оды, представляющая собой вариацию на тему проклятия Моле, перекликается со второй, где говорится о возвышенном галле: только эти две строфы (не считая последней, выдержанной в иной тональности) содержат прямое обращение автора к деспотам на троне («тиранам» во второй строфе и «самовластительному злодею» в восьмой).

Жака де Моле и назвал Пушкин возвышенным галлом, тираноборческий миф о котором должен был заставить трепетать сердца венценосных злодеев.

Существенной частью этого мифа были именно «смелые гимны»: согласно легенде, тамлиеры, сжигаемые на кострах, в том числе и сам великий магистр, пели псалмы, и эти псалмы в той историко-мифологической перспективе, которая позволяла возвышенным душам надеяться на погибель тиранов, оказывались гимном свободе: перед нами, в сущности, не вполне банальный лишь по форме опыт ее сакрализации.

«Свободы гордая певица», она же «гроза царей», – муза истории Клио («Клия»). Она поет свободу, которая и осмысляется как подлинная сущность истории, она хранит и открывает «благородный след» «возвышенного галла», и она же, приобретая некоторое сходство с Немезидой, богиней мщения, «страшным гласом» своим заставляет трепетать тирана; но «тираны мира» должны «трепетать» и при звуке тех гимнов, которые она некогда «внушала» «возвышенному галлу». И поэт, обращающийся к истории, не желая более петь любовь, признается к ненависти к трону «самовластительного злодея» и пророчествует о гибели его рода.

Часто считается, что этот злодей – Наполеон: ведь именно о нем, о его «злодейской порфире», идет речь в предыдущей строфе. Но соглашаясь, в принципе, с этой точкой зрения, напомню и о другой, более правильной: Пушкин писал не только о Наполеоне, но, конечно, о всяком злодее на троне; странно было бы полагать, что тамплиерская легенда понадобилась ему только для того, чтобы лишний раз «омрачить позором» давно побежденного французского императора (ср.: Пугачев 1962, 135). Не менее уместными, чем с Наполеоном представляются возникавшие у ряда современников и исследователей ассоциации с Павлом I: это ведь именно о нем, о «Калигуле», говорится в последующих строфах.

Нельзя не отметить, что под пером Пушкина проклятие Моле теряет свой фатальный характер: стоит царям склониться перед законом, и народная свобода «станет вечной стражей трона».  Отсюда, в сущности, один шаг до идеологии «Кинжала», базирующейся на представлении о том, что тираном, заслуживающим удара кинжалом, может быть и монарх, и революционер (ср. в послании «К морю» соотнесенность революционного просвещения и тирании как двух равно неприемлемых возможностей [«Где капля блага, там на страже, // Иль просвещенье, иль тиран»]); конечная точка развития данной линии – «Из Пиндемонти»  («Зависеть от царя, зависеть от народа // Не все ли нам равно»).

                            *   *   *

Вопрос о литературных источниках пушкинских сведений о тамплиерском мифе остается открытым. Однако один из них представляется очевидным: это трагедия Франсуа Ренуара «Тамплиеры», напечатанная в 1805 г. с приложением довольно значительного числа исторических свидетельств о процессе над тамплиерами [3] (Raynouard 1805).

Данная трагедия уже привлекала внимание исследователей политической лирики Пушкина: В.Э.Вацуро показал, что она является одним из подтекстов элегии «Андрей Шенье» и привел ряд фактов, свидетельствующих о ее актуальности для целого ряда русских писателей, в частности, для П.А.Катенина, Д.В.Давыдова, О.М.Сомова (Вацуро 1994).

Трагедия Ренуара строится на аллюзиях: многие реплики Филиппа Красивого должен был напоминать зрителям о революционных событиях во Франции и, в частности, о печальной судьбе Людовика XVI. Заключительный монолог Филиппа, уже предполагающего невиновность тамплиеров и обращающегося к Богу с мольбой о спасении народа и династии («трона»), должен был восприниматься именно как напоминание о хорошо памятных им событиях недавнего прошлого, т.е. о казни Людовика XVI, массовом терроре и других бедствиях, обрушившихся на народ Франции:

etaient-ils innocents ?... Ce doute fait Horreur.

Grand Dieu ! si j'ai commis une funeste erreur,

Je ne demande pas que ta bonte pardonne:

Frappe-moi, mais epargne et mon peuple et le trone

(Raynouard 1805; перевод:

                  Они были невиновны?.. Эти сомнения ужасны.

         Великий Боже! Если я совершил роковую ошибку,

         Не молю Тебя о великодушном прощении:

         Рази меня, но пощади и мой народ, и трон.)

Пушкин, отметив, что последствия «славных ошибок» Филиппа были поистине ужасными, и у Истории не нашлось милосердия ни для короля-мученика Людовика XVI, ни для его «народа» («галлы» оказались «скованы» и преданы во власть «злодею»), радикализирует миф о проклятии и, обыгрывая последний стих данного фрагмента, заявляет о свой ненависти к тирану, кем бы он ни был, и к его потомкам («Тебя, твой трон я ненавижу») и предрекает гибель и ему, и его детям. 

Но к перекличке упоминаний о «роковых»/«славных» «ошибках» и своеобразному «ответу» «деспоту» («рази меня, но пощади <...> трон» –  «тебя, твой трон я ненавижу»), просившему «поразить» его, но пощадить трон дело не сводится.

О тамплиерах, возведенных на костер, читаем:

Ces braves chevaliers ne se dementent pas.

On ne les voyait plus ; mais leurs voix heroiques

Chantaient de l'eternel les sublimes cantiques.

Plus la flamme montait, plus ce concert pieux

S'elevait avec elle et montait vers les cieux.

(Raynouard 1805; перевод:

         Эти смелые рыцари не впали в безумие.

         Они не кричали, но своими героическими голосами

         О вечности пели возвышенные гимны.

         Пламя поднималось выше, и громче звучало набожное пение,

         Оно усиливалось вместе с пламенем и возносилось к небесам.)

Пушкин сохраняет эпитет «возвышенный» («sublime»), но прилагает его не к «гимнам», а к поющему их; и наоборот, эпитет «смелые» («braves»), в оригинале относившийся к тамплиерам, в оде «Вольность» был отнесен к «гимнам»: сокращение и перестановка отдельных элементов, как известно, были для него основными приемами работы с источниками.

                                      *   *   *

         Предложенная интерпретация оды «Вольность» позволяет, как представляется, объяснить некоторые особенности ее рецепции.

         Теперь мы можем понять, почему эта пьеса создавалась не в обстановке мрачной серьезности, а, напротив, как игровая импровизация. Напомню давно известный фрагмент из воспоминаний Ф.Ф.Вигеля:

         «Из людей, которые были его старее, всего чаще посещал Пушкин братьев Тургеневых; они жили на Фонтанке, прямо против Михайловского замка, что ныне Инженерный, и к ним, то есть к меньшому Николаю, собирались нередко высокоумные молодые вольнодумцы. Кто-то из них, смотря в открытое окно на пустой тогда, забвенью брошенный дворец, шутя предложил Пушкину написать на него стихи. Он по матери происходил от арапа генерала Ганнибала и гибкостью членов, быстротой телодвижений несколько походил на негров и на человекоподобных жителей Африки. С этим проворством вдруг вскочил он на большой и длинный стол, стоявший перед окном, растянулся на нем, схватил перо и бумагу и со смехом принялся писать. Стихи были хороши, не превосходны; слегка похвалив свободу, доказывал он, что будто она одна правителей народных может спасать от ножа убийцы; потом с омерзением и ужасом говорил в них о совершивших злодеяния в замке, который имел перед глазами. Окончив, показал стихи и не знаю почему назвали их “Одой на свободу”. Об этом экспромте скоро забыли, и сомневаюсь, чтобы он много ходил по рукам» (Вигель 1928, 2, 151-152).

         Эта «легкая» импровизация могла состояться потому, что в стихах своих Пушкин оперировал теми политическими идеями и теми революционными мифами, которые не просто давно обрели права гражданства в тургеневском кругу, но, может быть, даже воспринимались как банальности. Показательно, что даже Вигель, лишь в минимальной степени знакомый с деятельность этого кружка, не видит ничего ни оригинального, ни примечательного в идеологии пушкинской оды.

Но именно потому, что ода эта была явлением кружковым, она не воспринималась адекватно непосвященными: то, что было банальностью для посетителей дома на Фонтанке, оставалось невнятным для тех, кто не был знаком с интеллектуальными предпочтениями его обитателей, а потому и не предавался воспоминаниям о печальной судьбе Жака де Моле, иногда тревожившим сердца «под царскою парчою».

           Литература

Азадовский 1992 – Азадовский М.К. Страницы истории декабризма. Кн. 1-2. <Иркутск:> Восточно-Сибирское издательство, 1992

Бокова 2003 – Бокова В.М. Эпоха тайных обществ: Русские общественные объединения первой трети XIX в. М.: Реалии-Пресс, 2003

Вацуро 1994 – Вацуро В.Э. Пророчество Андрея Шенье // Вацуро В.Э. Записки комментатора. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1994. С. 84-91

Вигель 1928 – Вигель Ф.Ф. Записки / Ред. И вступит. статья С.Я.Штрайха. Т. 1-2. М.: Артель писателей «Круг», 1928

Волошин 1998 – Волошин М.А. Пророки и мстители // Новиков В.И. Масонство и русская культура. М.: Искусство, 1998. С. 353-367

Волтерианцы – <Барюэль А.> Волтерианцы, или история о якобинцах, открывающая все противохристианские злоумышления и таинства масонских лож, имеющих влияние на все европейские державы. С французского последнего, исправленного и вновь умноженного издания. Ч. I-XII. М.: В типографии С.Селивановского, 1805-1809

Ивинский 2006 – Ивинский Д.П. Ода А.С.Пушкина «Вольность»: источники текста // Вестник Моск. ун-та. Серия 9: Филология. 2006. № 1. С. 47-69

Ильин 2004 – Ильин П.В. Новое о декабристах: Прощенные, оправданные и необнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825-1826 гг. СПб.: Изд-во «Нестор-История» СПбИИ РАН, 2004

Карамзин 1987 – Карамзин Н.М. Письма русского путешественника / Издание подготовили Ю.М.Лотман, Н.А.Марченко, Б.А.Успенский. Л.: Наука, 1987 (<серия> «Литературные памятники»)

Лотман 1987 – Лотман Ю.М. Примечания // Карамзин 1987, 613-694

Лотман 1992 – Лотман Ю.М. Избранные статьи: В трех томах. Таллинн: «Александра», 1992

Пугачев 1962 – Пугачев В.В. Предыстория Союза благоденствия и пушкинская ода «Вольность» // Пушкин: Исследования и материалы. Т. IV. Л., 1962. С. 94-139

Пушкин 1 – Пушкин <А.С.> Полн. собр. соч.: Т. 1-17 <М.; Л., > 1936-1959

Пушкин 2 – Пушкин А.С. Полн. собр. соч. в двадцати томах. Том первый. СПб., 1999. Том второй: Книга первая. СПб., 2004

Тургенев 1913 – Дневники Н.И.Тургенева за 1811-1816 г. (II том) / Ред. и примеч. Е.И.Тарасова. СПб., 1913 (Архив братьев Тургеневых: Вып. 3)

Raynouard 1805 – Les Templiers, tragedie, par M.Raynouard; Representee pour la premiere fois sur le Theatre Francais par les Comediens ordinaires de l’Empereur, le 24 floreal an XIII (14 mai 1805); Precedee d’un precis historique sur les Templiers. A Paris, chez Giguet et Michaud <...>, 1805. Электронная версия: http://www.mediterranees.net/moyen_age/templiers/

raynouard/index.html

Raynouard 1813 – Monumens historiques, relatifs a la condamnation des chevaliers du temple, et a l’abolition de leur ordre, par M.Raynouard. A Paris, 1813