Их Хвостовианы
Однажды, имея в виду графа Хвостова и его страсть мучить себя писанием своих виршей, а других чтением и выслушиванием их, для чего нанимал секретаря-чтеца, Измайлов в своем журнале тиснул следующее комическое объявление перед отъездом графа в имение:
«Потребен для отъезда в деревню с одним из плодовитейших здешних стихотворцев слушатель лимфатического темперамента, терпеливого нрава и самого крепкого геркулесного сложения. Явиться в которую либо из книжных лавок, где можно узнать место жительства стихотворца, дающого на комиссию во все книжные лавки свои, никем не покупаемые, снотворные стихотворения, которые потом он сам, через агентов своих, скупает повсеместно и предает огню руками своего мнимого издателя и секретного комиссионера, чтобы иметь право начинать новое издание».
С этою шуткою вышла комично-трагическая история. Меньшой из братьев-книгопродавцев Заикиных, именно Михаил Иванович, прозванный, Краснонос, парень неглупый, затейливый и подчас остроумный, придерживался чарочки, почему почти постоянно был на каком-нибудь, как говорится, взводе. Пришло ему в голову, разгоряченную пуншиком, с этим объявлением, вырванным из «Благонамеренного», послать какого-то приказного прощалыгу, выгнанного из канцелярии надворного суда, к Хвостову. Экс-приказный затесался как-то прямо к графу в приемную залу и предложил свои услуги для слушания и чтения стихов его сиятельства, не ведая, что уже по этой части на всем готовом содержании и хорошем жаловании давно состоит бывший некогда семинарист, отставленный ветеринар, Иван Иванович Георгиевский, человек, одаренный от природы такою силою, что может не хуже вола выдерживать оды графа стихов так в полтысячи и более. Разумеется, Георгиевский не потерпел конкуренции и поспешил устранить этого искателя. Но приказный не отставал и кончилось тем, что граф принял его к себе, как бы в помощь Георгиевскому. Однако несчастный не долго, не более недели, поблаженствовал в доме графа: он забрался, по оплошности мундшенка, в графский винный погреб и упился там из бочонка, им просверленного, данцигской водкою до того, что мундшенк, к ужасу своему, нашел его там мертвым. Когда происшествие это было доведено до сведения графа, он выдал деньги на приличное для провинциального секретаря погребение и, сказав, «De mortuis aut bene, aut nihil», взялся за перо и написал что-то в роде элегии или идиллии на сюжет «Последствия невоздержания».
Измайлов прожужжал всем уши следующим рассказом. С 1817 года некто Маздорф, живший и служивший в Симбирске, постоянно присылал Измайлову для напечатания кучу прозы и стихов. Вдруг, в 1819 году этот Маздорф прислал Измайлову письмо с уведомлением, что он, Маздорф, лишился служебного места, дававшего ему кусок хлеба, болен, имеет жену и малютку дочь, едва не умирающих с голоду, да еще погорел при этом. Этот бедняк, зная, что в «Благонамеренном» есть особая рубрика «Благотворительность», просил, чтобы Измайлов оповестил в своем журнале об его положении, скрыв его имя. Прежде печатания воззвания в журнале, Измайлов о положении Маздорфа известил графа Дмитрия Ивановича; в это время старик сам был не при деньгах, т. е. как он выражался, «затягивал шнурки кошелька». Не долго думая, граф тотчас же поехал в Сенат, взял в счет своего сенаторского жалования, которое все шло на дела благотворения, 100 рублей и прислал их Измайлову с надписью: «Брату во Христе и по Аполлону». Маздорфа граф в глаза не видал. Пожертвование его по тогдашней цености денег было не маловажное.
Расскажу теперь об одной довольно забавной, хотя и довольно нелепой, при содействии А. Е. Измайлова, мистификации добродушного графа Д. И. Хвостова. В 1822 году первое апреля было в субботу на страстной неделе. В пятницу, т. е. 31 марта, зашел к Измайлову приятель его, один из братьев Княжевичей — Владислав Максимович, его сослуживец, превеселый малый, заставший его за чтением новых стихов графа Хвостова, заставлявших его помирать от смеха от сочетания невозможных рифм.
— Вы можете умереть от такого истерического смеха, и на душе графа будет ваша смерть, сказал Княжевич.
Слова эти, сказаные в шутку, дали им обоим идею устроить первое апреля графу Хвостову. Долго не думая, люди веселые и довольно молодые, лет 30-ти с небольшим, они тотчас достали в бумажной лавочке траурный бланк похоронного билета с непременными по тогдашней моде, эмблемами смерти и погребенья и при помощи маленькой ручной типографии, бывшей в распоряжении Княжевича, мастерски напечатали билет надлежащего похоронного содержания от имени жены Измайлова Катерины Ивановны, приглашавшей первого апреля его сиятельство графа Дм. Ивановича на вынос тела и погребение супруга ее Александра Ефимовича Измайлова. Билет этот, в конверте, за черною печатью, был отвезен на дом к графу в 6 часов утра в субботу. Известие этот чрезвычайно огорчило графа. Он тотчас отправил на Пески в дом купца Мозенова, где тогда жил Измайлов, — нарочного, чтобы узнать поподробнее, в котором часу вынос, т. к. в билете упущен был час. Разумеется, посланный вернулся к графу с веселым лицом, на котором будто выражались слова первое апреля, и с известием, что Александр Ефимович жив.
(Наши чудодеи: Летопись чудачеств и эксцентричностей всякого рода. Сост. Касьян Касьянов [В. П. Бурнашев]. — СПб., 1875, с. 26-29).
Расстроив состояние печатанием своих творений и литературным меценатством (он был ведь большой меценат), Хвостов выхлопотал, еще в царствование Александра I, временное денежное пособие. Александр I, знавший его лично и познакомивший его, как ближайшего родственника Суворова, с королем прусским Вильгельмом III, дал ему несколько десятков тысяч, — по одним сведениям, пятьдесят тысяч, а по другим сто. Государь дал ему эти деньги из жалости, чтобы он выкупил свое заложенное имение. Что же сделал Хвостов? Жена его графиня Аграфена Ивановна обрадовалась и пристала к нему, чтобы он употребил деньги на дело.
Погоди, матушка, — отвечал ей поэт, — прежде всего надо тиснуть мои сочинения новым изданием.
(Е. Колбасин. Певец Кубры, или гр. Д. И. Хвостов. // Время. 1867, № 6, с. 149-150)
