А.Е.Измайлов.
Стихотворец и чорт
(Сказка)
«Ну, есть ли кто на свете
Несчастнее меня? И не было и нет!»
Так говорил Дамон, поэт,
Сидя один в полночь со свечкой в кабинете,
Вздыхая тяжело и нюхая табак,
Которым вымарал лицо, халат, колпак,
И, с позволения сказать, свои творенья.
«Кляну день своего рожденья,
Такое горе я терплю!
Уж сорок лет пишу, хвалю себя, хвалю;
Не верит мне никто, как я ни уверяю;
Уж я ли не поэт? не знаю!
По смерти памятник мне, верно, сорудят,
А нынче — посидеть со мною не хотят.
Начну читать стихи — смеются;
Печатаю — не продаются;
Пришлось с Парнаса в петлю лезть,
Чтоб уважение и славу приобресть.
Каких я не искал каналов!
Платил газетчикам, издателям журналов;
Свои сам книги раскупал;
Все раздарил, — а их никто и не читал.
Врагам своим писал в честь оды и посланья,
И в книжных лавках стал предметом посмеянья.
Рад душу Чорту я отдать,
С тем только, чтоб он стал стихи мои читать!»
Едва слова сии Дамон успел сказать,
Чорт страшный вылез из камина.
— Я здесь, условимся со мной.
Что надобно тебе? — «Ах, мой отец родной!
Садитесь... Перевел я сцену из Расина.
Послушайте... — О, нет! — Да почему ж? —
Спешу.—
Послушайте, как я пишу;
Не читывали вы такого переводу.
Я вам прочту еще посланье, притчу, оду;
Стишки, ей богу, хороши!
— Мне дело до твоей души;
Дай кровью мне сперва свое рукописанье,—
В стихах? с охотою, чур, слушать наперед!»
Исполнил Чорт его желанье;
Садится, а Дамон берет
Претолстую тетрадь, потеет и читает.
Чорт бедный морщится, зевает,
И ничего не понимает.
Бьет час, бьет два, бьет три, четыре, пять —
Дамон не устает читать.
Прочел трагедию, лирически творенья,
За притчи принялся... Чорт потерял терпенье,
Ушел и никогда назад уж не придет.
Пускай же кто другой так Чорта проведет!
А.Е. Измайлов:
Летом 1822 года несколько петербургских литераторов, в том числе и Крылов, нанимали на общий счет дачу близ Руки. Иногда бывали у них и чтения. В этом маленьком обществе прозвали Крылова Соловьем. Вдруг является к ним гр. Хвостов, с стихами певцу-соловью. Ему объявили, что если кто хочет быть членом их общества, тот должен покоряться их правилам; что они готовы его слушать, но за каждое рукоплескание — у них положена с автора бутылка шампанского! Граф Хвостов начинает читать: за каждым куплетом раздается рукоплескание; за каждым необыкновенным стихом, в его роде, опять рукоплескание! — Их началось так много, что автор должен был отплатиться таким количеством шампанского, которое стоило ему довольно дорого.
Граф Хвостов любил посылать, что ни напечатает, ко всем своим знакомым, тем более к людям известным. Карамзин и Дмитриев всегда получали от него в подарок его стихотворные новинки. Отвечать похвалою, как водится, было затруднительно. Но Карамзин не затруднялся. Однажды он написал к нему, разумеется, иронически: «Пишите, пишите! Учите наших авторов, как должно писать! — Дмитриев очень укорял его, говоря, что Хвостов будет всем показывать это письмо и им хвастаться; что оно будет принято одними за чистую правду, другими, за лесть; что и то и другое нехорошо. — «А как же ты пишешь?» — спросил Карамзин. — «Я пишу очень просто. Он пришлет ко мне оду или басню; я отвечаю ему: «Ваша ода или басня ни в чем не уступает старшим сестрам своим!» — Он и доволен, а между тем это правда». — Оба очень этому смеялись!
Однажды только сочинения гр. Хвостова выведи из терпения Дмитриева. Вот по какому случаю. Он ожидал из Петербурга книг, которые обещал ему прислать из чужих краев Д. П. Северин. Получается с почты огромный ящик. Ив. Ив. чрезвычайно обрадовался давно ожидаемой посылке. Открывает с нетерпением — и что же? — множество экземпляров полного издания сочинений гр. Хвостова, и к нему, и с поручением раздать другим! — Чрезвычайно смешно было видеть эту неудачу!
Не могу отстать от гр. Хвостова. — Он так любил дарить свои сочинения и распространять свою славу, что по дороге к его деревне (село Талызино, в Симбирской губернии), по которой я часто ездил, он дарил свои сочинения станционным смотрителям, и я видел у них приклеенные к стенке его портреты. Замечательное славолюбие во всех видах, и феномен метромании!
(М. Дмитриев, Мелочи из запаса моей памяти. // М. А. Дмитриев. Московские элегии. — М. 1985, с. 198, 222-223).
Подзобок на груди, и подогнув колена,
Наш Бавий говорит, любуясь сам собой:
«Отныне будет всем поэтам смена:
Все классики уже переводимы мной!
Так я и сам ученым светом
Достоин признан быть классическим поэтом!»
Так, Бавий, так! Стихи, конечно, и твои
На лекциях пойдут — в пример галиматьи!»
(И. Дмитриев )
