Любимые герои
-
-
О.Л.Довгий.
Пушкин и Хвостов в «хвостовской лавке» «Арзамаса».
-
Отношения современников с Графом Хвостовым обычно воспринимаются как процесс однонаправленный: «Вошло в обыкновение, чтобы все молодые литераторы об него оттачивали перо свое, и без эпиграммы на Хвостова как будто нельзя было вступить в литературное сословие; входя в лета, уступали его новым пришельцам на Парнас, и таким образом целый век молодым ребятам служил он потехой»1 Так ли всё просто было на самом деле? Молодые литераторы играли с Хвостовым, как с мячиком, — или всё-таки Хвостов был не пассивным, а активным участником этой игры? Иначе говоря, играли в Хвостова или играли с (вместе) Хвостовым?
Чтобы ответить на это вопрос, необходимо отойти от односторонности (ибо она, по словам Пушкина, «есть пагуба мысли»), отрешиться от привычных формул, вроде «графоман, бездарный стихотворец», и постараться понять творческое кредо Хвостова, его взгляд на взаимоотношения с поэтами–современниками и с их стихами – иными словами, взглянуть на ситуацию глазами Хвостова,
Хвостов в своих произведениях много внимания уделял проблеме чужого слова, его жизни внутри текста другого автора. Поэтическое творчество мыслится Хвостовым как нескончаемый диалог поэтов между собой, причём неважно, на каком свете поэты находятся. Следование высоким образцам, по Хвостову, есть цель любого поэта, но необходимо разделять творческое подражание и плагиат. Плагиат, слепое подражание, по его мнению, достоин всяческого осуждения:
Не будет никогда тот истинным певцом,
Кто богатить себя привык чужим умом
…Поймав, не осмотрясь, словечко лишь одно,
Включает в стих, хотя некстати тут оно2.
(«Юным питомцам муз. Послание II-ое)
Выкрадывать стихи не важное искусство,
Украдь Корнельев дух, а у Расина чувство
(«Грабитель»).
Заслуживает одобрения, с точки зрения Хвостова, лишь творческое соревнование, стремление превзойти предшественника. Имена поэтов прошлого, умевших достойно держать творческий удар, встречаются в его стихах постоянно:
Воскресни Эврипид, не боле он Расина;
Различен образ их, хотя одна картина…
Как Эврипидовы Расин понятья взял,
Он кисть им дал свою, свой узел завязал,
…Не крал его стихи, но превзойти хотел.
…Для подражания славнейший нам пример —
Виргилий, Лафонтен, Расин и Молиер,
Которые пускай чужую мысль твердили,
Но чуть ли образцов своих не помрачили.
(«Якову Борисовичу Княжнину, 1784 года»)
Ты содержанию и мыслям подражай,
Угодно - стих чужой в свои стихи мешай,
Приладь затейливо, искусно и свободно,
Чтоб самом тебе казалося природно,
Чтоб видели тебя, чтоб всякий заключал,
Что до тебя родясь, Федр у тебя украл
(«Юным питомцам муз. Послание II-е…)
В своих стихах Хвостов цитировал не только поэтов прошлого. Используя скрытые и явные цитаты из произведений современников, он создал в своих сочинениях их легко узнаваемые портреты.
Ты в сонме лир, забав искусственных на лоне,
Уже читала то, в Делиле и Томсоне,
Тебе отчёта я о солнце не даю,
Что живо чувствую, то в простоте пою
(«Катерине Наумовне Пучковой, 1821»)
- в памяти возникает Жуковский, с его «Подробным отчётом о Луне. Послание к государыне императрице Марии Фёдоровне» - заменено только светило. А Делиль и Томсон как сигналы «Жуковских» мотивов и источников уловлены очень точно.
Сокровище чужое иль моё,
Питая мысль сугубит бытиё…
(«Моя исповедь, 1829 года»)
Но если, Князь, забвения в реку
Я погружу с собой шесть томов, все стихами,
Увы! Чужих земель с газетными хвалами;
Нагрянет тут великая беда…
(«Князю Петру Ивановичу Шаликову, в ответ на его послание 1828 года октября 1-го дня»)
Здесь трудно не распознать намёка на Батюшкова, озаглавившего одну из заметок в «Записной книжке» «Чужое – моё сокровище»; автора сатирической поэмы «Видение на берегах Леты», в которой Хвостов вместе со своими поэтическими чадами, среди прочих бездарных поэтов, тонет в реке забвения.
Вообрази, где был воспитанник Парнаса:
Пешечком улицы обмерял Арзамаса,
Там общество гусей он видел у реки,
Но жаль, что не нашлось меж их бойца прямова
Обыкновенные, как и везде, гуськи,
Такие именно как в басенке Крылова…
(«Катерине Наумовне Пучковой, 1821»)
это явно «гуси арзамасские» - именно так называли друг друга члены «арзамасского общества безвестных людей», завершавшие каждое заседание жареным гусем, – его главные насмешники и гонители. Хвостову они не представляются бойцами большой силы.
Вот реакция Хвостова на «Дом сумасшедших» А.Ф.Воейкова:
Стихами и пером
Воейков, следуя сатирика отваге,
Сажает каждого и всплошь в безумный дом, -
По счастью, на бумаге.
А у Воейкова жена –
Красавица, умна,
Прелестна и скромна.
И ближних оскорблять для шутки пусть не станет,
Но вот беда, – она сама,
Лишь взглянет,
Сведёт хоть бы кого с ума
(«Александру Фёдоровичу Воейкову, февраля 10 дня, 1824 года»)
(Не забудем, что среди пациентов сумасшедшего дома числится и сам Хвостов; из приведённых выше строк можно понять его отношение к такого рода сатире).
В каком–то смысле Хвостову удалось претворить в жизнь свой любимый принцип:
Чтоб видели тебя, чтоб всякий заключал,
Что до тебя родясь, Федр у тебя украл
«Хвостовиана», «хвостизм» – эти слова прочно вошли в литературный обиход. «Милый мой, у вас пишут, что луч денницы проникал в полдень в темницу Хмельницкого. Это не Хвостов написал - вот что меня огорчило... », - шутливо сокрушается Пушкин в письме к Л.С.Пушкину от 4 сентября 1822 из Кишинёва. Вся так называемая «галиматья» связывалась с именем «певца Кубры».
Хвостовская тема – одна из главных в арзамасском творчестве. Не будь Хвостова, эта страница литературной жизни начала 19 века была бы гораздо менее яркой. Все желающие «отточить об него перо своё» (Вигель) невольно попадали в чётко очерченный круг тем, мотивов и словесных формул – поэтому есть все основания назвать эту поэтическую кладовую, откуда черпали материал для эпиграмм участники «Арзамаса», «хвостовской лавкой».
Справедливости ради, нужно заметить, что «Арзамасу» эта лавка досталась практически полностью укомплектованной. Над её созданием потрудились И.И.Дмитриев и А.Е.Измайлов – естественно, не без помощи самого Хвостова.
Приведём две эпиграммы И.И.Дмитриева на Хвостова – в них звучат мотивы, привычные в исполнении арзамасцев.
Так, Бавий, так! стихи, конечно, и твои
На лекциях пойдут в пример галиматьи!
(Эпиграмма <на Д.И.Хвостова>)
(Слово «галиматья» - из хвостовского лексикона. Одно из его стихотворений Хвостова так и называется «Пиндарическая галиматья»3)
Пегас под бременем лирических творцов
С надсады упустил, и вылился Хохлов
(«На рождение лирика», не позднее 1807).
(10-ю годами раньше Хвостов наметит этот мотив в эпиграмме «На самого себя, 1797»:
Поэт, который век с Пегасом обходился,
И в рифмах возглашал земель дальнейших весть,
Сорокалетний он, желав на лошадь сесть,
Садясь, не совладал и — до смерти убился)
Маститый (устойчивый эпитет как синоним преклонного возраста) поэт; замена имени - Графов,4 Свистов; сочинения, пылящиеся под столом или в книжной лавке; галиматья, пристрастие к жанру оды и притчи, неумение управлять норовистым Пегасом, усыпление стихами, шампанское – вот её основной ассортимент, почерпнутый, в основном, из сочинений самого Хвостова.
Кстати, тему лавки, кладовой, откуда поэты заимствуют сюжеты-мотивы-выражения, тоже найдём у Хвостова:
Бери сокровища из древней кладовой,
Придав им новые и образ, и покрой
(«О красоте российского слова», 1803)
Хвостову знаком этот нехитрый арзамасский арсенал. Он принимает игру с «образом Хвостова»; более того, щедро даёт материал для поддержания этого образа:
Я зиму на главе являя5,
Не чаю Музой быть любим,
Но сердца огнь внутри пылая,
Уже талантом стал моим
………………………………..
…Но мне с подошвы Геликона6
Пристало ли Анакреона по булевару догонять,
Улыбки от красавиц ждать?..
(«Музе- враждебнице, 1819»)
Я сам – последнейший из Фебовых сынов –
Слыхал себе хвалы, ругательства без меры…
(«А.Ф.Воейкову»)
«Седой чудаковатый житель подошвы Геликона, не находящий понимания и почитания у современников» - вот образ, который Хвостов рисует в своих стихах, не жалея красок; и современники (да и потомки) охотно пользуется мотивами, предоставленными игривым поэтом.
В шутливом обращении Вяземского к Хвостову есть и большая доля истины:
Но ты, мой Меценат, взгляни на эти притчи,
В них, может быть, найдёшь ты много дичи.
Но на себя пеняй: я б их не написал,
Когда тебя бы не читал
(Посвящение при следующих притчах7)
Пушкин не отстаёт от популярной литературной игры, но его поэтический диалог с Хвостовым проходит несколько этапов, далеко выходя за рамки арзамасского веселья – и в хронологическом, и в творческом смысле.
«Остряк-замысловатый» Вяземский не случайно уличил Пушкина:
Ты сам Хвостова подражатель,
Красот его любостяжатель8 .
Пушкин очень рано освоился в хвостовской арзамасской лавке, что продемонстрировал уже в 1815 г. в стихотворении «Моему Аристарху»:
…Так пишет (молвить не в укор)
Конюший дряхлого Пегаса
Свистов, Хлыстов или Графов,
Служитель отставной Парнаса,
Родитель стареньких стихов,
И од не слишком громозвучных,
И сказочек довольно скучных
В лицейскую пору Пушкин, «резвяся и играя», следует арзамасским образцам – и вносит свой вклад в создание коллективного образа Хвостова, причём Сверчок придаёт новые краски хорошо знакомому всем портрету. Используя арзамасские формулы, как правило, подсказанные самим Хвостовым, Пушкин вступает с Графом в поэтическую игру. Не исключено, что и арзамасское прозвище Пушкина возникло не без участия Хвостова9 .
Пушкин не обошёл вниманием ни один их хвостовских мотивов.
Творения, пылящиеся в лавке, - тема не новая; она существовала и до Арзамаса.
В 1804 г. Хвостов написал эпиграмму на С.Боброва:
Рифмушкин говорит:
«Я славою не сыт:
Собранье полное стихов моих представлю,
По смерти я себя превозносить заставлю,
Изданье полное – прямой венец труда!
Нет нужды в справке,
Остаться я хочу, остаться навсегда…»
Приятель возразил: «У Глазунова в лавке»
Причём для своих творений он рассчитывал на иную судьбу:
Не станут их хвалить? Мне дальней нужды нет:
Их Глазунов продаст, а Дмитриев прочтет
(«Ивану Ивановичу Дмитриеву, 1803 года»).
А насмешник Пушкин в 1814 поставит тома этих двух поэтов рядом - и отнюдь не на почётном месте: - иронически обыграв хвостовскую ситуацию:
Творенья громкие Рифматова, Графова
С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова...
(«К другу стихотворцу»)
В стихотворении «Городок» (1815) звучит мотив сочинений (по большей части – хвостовских), лежащих в пыли:
Кладбище обрели
Ha самой нижней полке
Все школьнически толки,
Лежащие в пыли,
Визгова сочиненья,
Глупона псалмопенья,
Известные творенья
Увы! одним мышам…
Хвостов невозмутим: для ответа у него есть, как всегда, исторические параллели:
Случилось с ним как то нередко на земли,
Что несколько веков лежа зарыт в пыли,
Он вновь сподобился приятныя свободы;
Почтили дар его различные народы,
Строжайшие судьи бессмертный Федра труд
Поднесь сокровищем в середнем роде чтут
(«Юным питомцам муз. Послание II-ое»)
В 20 веке тему подхватит М.Цветаева:
Разбросанным в пыли по магазинам,
Где их кто не брал и не берёт,
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд
В комической поэме «Тень Фонвизина» (1815) Пушкин сделает Хвостова одним из главных персонажей. Л. С. Сидяков заметил, что, возможно, идея «Тени Фонвизина» возникла не без участия Хвостова10 .
И Пушкин, и Хвостов любили тему путешествий между миром мертвых и миром живых. В стихотворении «Денису Ивановичу Фон-Визину» (1811), которое могло послужить Пушкину отправной точкой для создания произведения о посмертном путешествии Фонвизина, Хвостов обращается к великому поэту прошлого:
Покинь предел гробницы мрачной
И освисти безумства чад
…Я там встречаю Молиера,
Всех комиков земли примера,
Фон-Визина он руку11 взял;
Любя искусство превосходно,
Как откровенный друг, свободно,
Он с ним в беседе рассуждал…
….
Ты жил, Фон-Визин, с музой ладно,
Твой дар доселе жив у нас.
Оставь своё жилище хладно,
Мы улыбнёмся хоть на час.
Канва хвостовского и пушкинского стихотворений примерно одинакова: восстание певца из гроба, посещение живых собратьев по перу, огорчение, разочарование – и новая смерть – уже с тоски:
Хвостов:
Теперь угрюмая слезливость,
Пустая томная красивость
Сушит луга и ручейки;
Но ах! хотя из гроба встанешь, -
Опять зачахнешь и увянешь,
Умрёшь, наверное, с тоски.
Пушкин:
"Довольно! нет во мне охоты, -
Сказал он, - у худых писцов
Лишь время тратить; от зевоты
Я снова умереть готов»
Возникший в этом стихотворении диалог с Хвостовым интересен именно тем, что с одной стороны, содержит аллюзии на прекрасно известный обоим пласт русской поэзии, а с другой – вносит в общую картину новые штрихи и оттенки, обогащая её.
Пушкин смеётся вместе с арзамасцами над причудами Хвостова, но при этом не скрывает своего настроя на игровой диалог с предметом насмешек – именно поэтому суровый судия Фонвизин, при жизни бывший добрым другом Хвостова, даёт ему возможность произнести пространный монолог – выступить в роли не только объекта, но и субъекта стихотворения. В речи Хвостова в защиту своей поэзии найдём квинтэссенцию хвостовских клише, при помощи которых сам Хвостов рисует свой образ.
Это новое, пушкинское, расширение хвостовской темы: двунаправленное движение тем и мотивов. Пушкин черпает их из арзамасской кладовой, куда они попали не без участия самого Хвостова, - и вкладывает их в уста Хвостову же. В хвостовской части «Тени Фонвизина» три участника:
1)Пушкин – Сверчок, арзамасский остряк – там, где он говорит о Хвостове в 3-м лице, показывая виртуозное владение арзамасской фразеологией;
2) Хвостов, чей голос явно слышится в этих клише;
3)Хвостов–у-Пушкина – так можно назвать этого участника; это Пушкин, произносящий монолог Хвостова.
Чтобы появился Хвостов-у-Пушкина, Пушкин должен был очень хорошо быть знаком с творчеством просто Хвостова.
У арзамасцев внутри хвостовской темы есть свой сюжет: Маститый поэт Хвостов непрестанно переделывает свои стихи, трудится день и ночь, получая в награду одни насмешки; стихи его – испытание терпения слушателей, они наводят сон – в наказание поэта ждёт ад.
В «Тени Фонвизина» Пушкин использует практически все мотивы этого сюжета:
Мотив хвостовского усердия и насмешек над результатом:
Хвостов:
Спеши медлительно, учись иметь терпенье
Не издавая в свет, сто раз прочесть творенье.
И чисть и правь стихи примерно многи дни,
Иное прибавляй, но чаще в них черни.
……………………………
Когда Поэтом быть велит твоя звезда,
Строй лиру, не щади безмернаго труда,
Дерзай, Питомец муз, светить земному кругу
В честь самому себе, Отечеству в услугу,
От музы жди венца, здесь новый лавр сади,
От современников себе досады жди
(«Н.И.Гнедичу, 1809 года»)
Пушкин:
Как божий мученик кряхтел,
Чертил, вычеркивал, потел,
Чтоб стать посмешищем народу
Хвостов –у-Пушкина:
Что я хорош, в том клясться рад,
Пишу, пою на всякий лад…
…А все последний я в поэтах,
Меня бранит и стар и млад,
Читать стихов моих не хочут,
Куда ни сунусь, всюду свист -
Мне враг последний журналист,
Мальчишки надо мной хохочут…
В дальнейшем Хвостов использует запомнившуюся рифму и тему злого журналиста:
Поэт, писатель, журналист
Глотают пыль и слышат свист
(«Майское гулянье в Екатерингофе 1824 года»)
А мальчишки соединятся с журналистами (по общей им злости к поэту) и уподобятся котятам:
И вы, изящнаго ищейки журналисты,
Прошу я вас, - вперёд не будьте мне когтисты
(«Кот и котята, 1822»)
Мотив усыпления читателей стихами - очень распространённый в русской поэзии начала 19 века – достаточно вспомнить «Видение на берегах Леты» («Вчера Бобровым усыплённый…») Батюшкова, арзамасское творчество П.А.Вяземского (например, «Спасителя рожденьем…», 1814), лицейскую лирику Пушкина. Хвостовские сочинения чаще других выступают в этих стихах в роли снотворного:
Хвостов:
Кто усыпляя льва, стал оды воспевать...
(притча «Старый Лев и Врачи»)
Пушкин:
Поутру оду сочинил и ею город усыпил...
В дальнейшем и Хвостов будет активно использовать этот популярный мотив:
Большая Музе честь и лестная награда –
Шатаясь по рукам, блуждая в град из града.
Достигнув щастия, Султанов усыплять
И лишнюю золу из трубок истреблять
(«А.А.Писареву, 1819 года апреля 7 дня»)
Тебя моими бы стихами,
Как друга, к ночи усыпил, -
иронически обещает он А.Ф.Воейкову
(«На случай посещения села Слободки на Кубре А.Ф.Воейковым сентября 4 дня 1826 года»)
Тема ада, включающая мотив зачитывания стихами до смерти и ссылания стихотворца в ад за дурные стихи.
Начало этой теме положил А.Е.Измайлов своей сказкой «Стихотворец и чёрт» (1811 – как видим, тоже ДО создания Арзамаса), где собраны практически все основные хвостовские мотивы (в свою очередь взятые из поэзии Хвостова).
…Прочел трагедию, лирически творенья,
За притчи принялся... Чорт потерял терпенье,
Ушел и никогда назад уж не придет.
Пускай же кто другой так Чорта проведет!12
Мотивами этой сказки затем станут играть и другие поэты:
Нет, новые мученья,
Достойные бесов!
Свои стихотворенья
Читает мне Свистов:
И с ним певец досужий,
Его покорный бес,
Как он, на рифмы дюжий,
Как он, головорез!
Поют и напевают
С ночи до бела дня;
Читают и читают
И до смерти меня
Убийцы зачитают!
(К. Батюшков «К Жуковскому»13 , 1812)
Ср. Пушкин:
На рифмы удалого
Так некогда Свистова
В столице я внимал.
Когда свои творенья
Он с жаром мне читал,
Ах! видно, бог пытал
Тогда мое терпенье!
(«Городок»)
На фразеологии этой сказки построен и весь монолог Хвостова-у-Пушкина в «Тени Фонвизина»
И буду в аде век писать…
И притчи дьяволам читать
Хвостов знает, где начало этой темы, - и готов дать ответ:
Не бойся от стихов себе случая злого,
Не бойся повстречать на Волге домового,
Кто добр, кто правды друг, благотворить всем рад,
Тот верно за стихи не будет сослан в ад
(«К издателю благонамеренного, 182614 »)
К этой теме Хвостов вернётся:
Ещё прошу налить вина,
Забыть мне Арендта не должно;
Он знал, что жизнь певцов нужна,
Ссылать их в ад не осторожно…
(«Родовый ковш»).
Пушкин в «Тени Фонвизина» выступает в двух ролях: Сверчок поёт в тоне «Арзамаса»; а юный Пушкин «бредёт своим путём» и своеобразно «подсвистывает» и Хвостову, в котором видит нечто большее, чем просто арзамасскую мишень.
Уже у Горация встречаем мотив использования сочинений бездарных поэтов в качестве обёрточной бумаги:
Я не хочу и в стихах красоваться, коряво сплетенных,
Чтоб не пришлось мне краснеть за подарок бездарный и после,
Вместе с поэтом моим в закрытом ларце распростершись,
Быть отнесенным в квартал, продающий духи и куренья,
Перец и все, чему служат негодные книги оберткой.
(Гораций. Послания. Книга вторая. Пер. Н. С. Гинцбурга)
В конце 18-начале 19 века этот мотив был очень популярен:
«Да здравствует поэт! Осталося присесть!
Да только написать, да и печатать смело!»
Бежит на свой чердак, чертит, и в шляпе дело!
И оду уж его тисненью предают,
И в оде уж его нас ваксу продают
(И.И.Дмитриев «Чужой толк», 1794)
И здесь хвостовские сочинения снова на одном из первых мест.
Когда сии стихи появятся в Столицу,
То первые пойдут обертывать корицу
- написал А.С.Хвостов на одной из од Д.И.Хвостова.
Хвостов и об этом знает, но придерживается, как всегда, особого мнения:
Когда мои стихи покажутся в столицу,
Не первые пойдут обёртывать корицу…
(«И.И.Дмитриеву,1803 года»)
Пушкину игра в такое употребление хвостовских стихов очень нравится – и в «Тени Фонвизина» он заставляет Графа в очередной раз высказаться по этому поводу.
Хвостов-у-Пушкина:
Пускай мой перукмахер снова
Завьет у бедного Хвостова
Его поэмой заказной
Волос остаток уж седой…
Пушкин полагает, что у Хвостова достанет самоиронии, чтобы поведать о своём использовании собственных стихов в функции папильоток; не забыв и любимую всеми тему «зимы на голове».
В 1816 году Пушкин разовьёт тему оригинального употребления хвостовских произведений – уже как бы с одобрения самого Графа:
Чтобы не смять уса лихого,
Ты к ночи одою Хвостова
Его тихонько обвернёшь
(Философическая ода «Усы»)
А в 1825 найдёт хвостовским стихам ещё более обидное применение:
Я же грешную дыру
Не балую детской модой
И Хвостова жесткой одой,
Хоть и морщуся, да тру.
(«Ты и я»)
Но и этот игровой ход подсказан самим Хвостовым. Эпитет «жесткие» укрепился за хвостовскими стихами давно. С лёгкой руки Батюшкова («Стихи их хоть немного жестки, Но истинно варяго-росски»), стихи Хвостова стали именоваться членами «Арзамаса» «жёсткими» или «чёрствыми».
Для Хвостова и это не тайна:
Поэмы не читав, наперекор уму
Болтает и кричит: «неясны мысли, плоски,
Безвкусные стихи, шероховаты, жоски…»
(«А.А.Писареву 1811 года о ложных критиках»)
Получается, что Пушкин в стихотворении «Ты и я» просто доводит до логического завершения, до материализации метафору, бытовавшую в игре русских поэтов с Хвостовым.
Одна из любимых тем Хвостова – воспевание Темиры:
Мои сокровища - в Темире,
Дышу для ней, бренчу на лире
(«Графу Александрую Сергеевичу Строгонову, 1789)
В «Оде его сиятельству Графу Хвостову» Пушкин уделяет этой теме особое внимание:
... Ты с верною супругой
Под бременем Судьбы упругой
Живешь в любви...
К этим строкам дается квазисерьезное примечание: «Графиня Хвостова, урожденная княжна Горчакова, достойная супруга маститого нашего Певца. Во многочисленных своих стихотворениях везде называет он ее Темирою».
Темира есть и у Пушкина, причём не как самостоятельный персонаж (пусть и под условным именем), а как отголосок интертекстуальной игры с А.Дельвигом.
И в лицейских стихотворениях:
…певец мой дорогой,
Воспевший Вакха и Темиру,
(«Моё завещание. Друзьям», 1815),
и в вариантах III строфы 4 главы «Онегина»
Темира, Дафна и Лилета,
Давно забыты мной, как сон -
Пушкин обращается к Дельвигу, причём строки в «Онегине» представляют собой практически точную цитату из его горацианской оды «Фани» (между 1814 и 1817):
Темира, Дафна и Лилета,
Давно, как сон, забыты мной,
И их для памяти поэта
Хранит лишь стих удачный мой.
У Хвостова Темира одна на всю жизнь.
А для Пушкина Темира – не только аллюзия на Хвостова; это ещё и повод передать поэтический привет лицейскому другу. Среди прочих прелестниц, Темира давно забыта, как сон (для Хвостова мотив забвения Темиры совершенно невозможен), - причём в забвении её Пушкин признаётся вослед Дельвигу. Таким образом, Темира из единственного источника вдохновения, из единственной Музы у Пушкина превращается в имя нарицательное, пополняя тем самым кладовую поэтических образов для всеобщего употребления.
Вот ещё два хвостовских мотива, иронически отмеченных Пушкиным.
1.Перенасыщение стихов мифологическими персонажами.
И да блюдут твой мирный сон
Нептун, Плутон, Зевс, Цитерея,
Гебея, Псиша, Крон, Астрея,
Феб, Игры, Смехи, Вакх, Харон
(«Ода его сиятельству графу Хвостову 1825 года»)
Все перечисленные мифологические персонажи - постоянные спутники Хвостова; а Харон – один из самых любимых, причём Хвостов обычно обращается к нему в юмористическом тоне:
Искусство Реймана, Симона
В досаду Парк и их секир
Мне помешало сделать пир
На лодке старика Харона
(Родовый ковш»)
Оттоле скромно я в беседу
Явлюсь к Обжоркину соседу,
Который мастер сладко есть,
Поможет он – столов любитель,
Мой давний друг и угоститель
К Харону в лодку сытым сесть
Сочтут в таможне Аполлона
За скрепой самого Харона
Безделочек моих15 число;
Пусть многое из них убавят,
Меня за перевод представят
На суд к Расину, к Боало.
(«Моё надгробие»)
Заметим в скобках, что тема перемещения из-за стола в мир иной Пушкину очень нравилась: вспомним смиренного грешника Ларина, умершего «в час перед обедом»; митрополита, «седого обжору» – но Пушкин, как всегда всё переиначивает – и его герои отправляются в мир иной не успев вкусить земного обеда – «несытыми» – как сказал бы Хвостов.
Любимый предмет арзамасских шуток – «огромные бутыли», «шампанское вино графа Хвостова»16 , восхваляемое во многих его произведениях.
Волшебное действие этого напитка отмечает и Пушкин, причём налицо текстуальные переклички.
Хвостов
Нектар Французских стран, прозрачный сок пенистый,
Играющий в стекле, как луч средь моря чистый;
Чудесно быстро он на трон ума вспорхнёт,
Прогонит мысли черны,
Тотчас расступятся оне, и бури нет…
Всех лучше в свете вин шампанское вино,
(«Графу Григорию Сергеевичу Салтыкову, 1805 года»)
Пушкин
Как мысли чёрные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку…
(«Моцарт и Сальери», 1830).
Хвостов:
Из подземельного к нам свода
Явись, желанная бутыль!
Приди в собрание народа,
…Пусть пробка с потолком сразится…
(«Почтенному приятелю, приглашавшему меня на бутылку шампанского 1814 год»)
Пушкин:
Вошёл:– и пробка в потолок…
(«Онегин», 1, XVI, 1823)
Хвостов:
Пусть к потолку летают пробки17,
Весёлость царствует одна.
Заморских хрусталей18 обломки
Прольют на стол реку вина
(«Николаю Михайловичу Языкову», 1828).
После «Арзамаса» пушкинский диалог с Хвостовым не прекращается; он переходит на новый уровень.
В «Оде его сиятельству графу Хвостову» Пушкин так характеризует Хвостова:
А ты глубок, игрив и разен,
И в шалостях ты впрямь певец
«Игривый» - один из любимых хвостовских эпитетов. См, например:
Пусть будет твой рассказ игрив, и быстр, и ясен…
(«Совет юным питомцам муз. Послание II-е …)
В игривых мне волнах являет
Кубра обилие чудес…
(«Реке Кубре, 1806 года»)
Текстуальная перекличка подтверждает многолетний игровой диалог двух поэтов:
Хвостов – игрив.
Хвостов – разен.
За всеми арзамасскими мотивами «игры в Хвостова» Пушкин услышал одну из самых главных тем настоящего Хвостова – тему игры и разнообразия:
Разнообразие блюди в своих стихах,
Желая слышать их любимцев муз в устах.
Слог ровный все одно имеет направленье;
Пусть гладок и красив, рождает усыпленье…
(«Наука стихотворства в четырех песнях стихами» Соч. Г. Буало-Депрео. Пер. Графа Хвостова. Песнь первая)
Пушкин чувствует этот парадокс: Хвостов, чьи стихи воспринимаются как лучшее снотворное в «Арзамасе», печётся более всего о том, чтобы его сочинения не могли вогнать в сон.
Именно Хвостовское разнообразие чаще всего и рождает насмешки – для маститого певца это не тайна; он сам иронически описывает свой художественный метод:
Я первый волю их нередко нарушаю
И воду из Кубры в Кастальский ток мешаю;
То изломаю ямб,
То рифму зацеплю,
То ровно пополам стиха не разделю,
То, за отборными гоняяся словами,
Покрою мысль мою густыми облаками19
(«И.И.Дмитриеву, 1803»)
И воздействие своей поэзии на неподготовленного читателя Хвостов тоже обыгрывает в стихах – как всегда, обращаясь за аналогиями к истории – к своему любимому поэту Ломоносову:
Иные в букварях луч почерпая света
За переставку слов винят всегда поэта
Клит Ломоносова берет нередко в руки
Надеясь там найти тупые мысли, звуки
(«А.А.Писареву 1811 года о ложных критиках»)
Диалог Пушкина с Хвостовым и возможен именно потому, что, во-первых, маститый певец наделён редким даром – умением «на себя оборотиться» и отнестись к собственному творчеству с иронией; а во-вторых, Пушкин, ещё будучи Сверчком, сумел понять и оценить это редкое качество.
Хвостов больше всего на свете боялся скуки – и это тоже роднит его с Пушкиным:
Видал и то, как скук богиня,
Сидя без дела, рот разиня,
Для прибавления тоски
Мак сыплет щедро из руки20
(«Графу Александру Сергеевичу Строгонову, 1789»)
Одно творение – ходатай за певца,
Пусть предисловьем он, исполненным смиренья,
За скуку пустится испрашивать прощенья,
Не склонит к милости сердитого судью
……
Молю в преклонных летах Бога
Любовью к ближнему гореть,
Касаясь вечности порога,
Сияние без мрака зреть;
Да он подаст мне крепость, силы
Дни тяжкой старости унылы
Без скуки бодрственно влачить
(«Мои желания»)
Хвостову интересно проследить генезис мотива скуки; истоки он находит у Горация:
Гораций – древних муз наперсник – утверждает,
Что скука, пусть она и в дальний край летит –
Отрады для себя в пути не обретает,
При токе мирных вод не дремлет, а грустит…
(«Павлу Александровичу Межакову о счастии, 1820 года»)
У Хвостова находим чисто онегинскую хандру:
Хвостов:
…но сельския картины,
И холмы, и луга, и мирныя долины,
Природы красныя однообразный вид
Чрез суток несколько вниманье утомит…
(«В.И.Панаеву о пользе обществ»)
Пушкин:
Два дня ему казались новы
Уединенные поля…
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле,
Потом уж наводили сон21 ,
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же…
(«Онегин», 2, LIV)
Говоря о пушкинской игре с Хвостовым, нельзя не вспомнить и о самой знаменитой формуле:
Поэт любимый небесами22,
Уж пел бессмертными стихами…
(«Медный всадник»)
И она возникла не без участия Графа:
С восторгом пламенным явися
В чертог Спасителя Христа;
Как твердь красуется звездами,
Прославь бессмертными стихами
Любимыя тобой места
(«На заложение Храма Христа Спасителя в Москве 1817 года. И.И.Дмитриеву»)
А вот вторая половина:
Потомство, цель души высокой,
Ты цель отселе к небесам…
…
Поэт дарами изобилен,
И славою привык гореть….
…
Я чувствовал Поэта радость
В мою крылатую весну.
Унёс крылатый старец младость,
Как ветер кроткую волну
…Сам более не воскриляюсь,
Не мне доступен верх небес
(«Потомство», 1800)
Стихотворение начинается и кончается упоминанием небес, с коими неразрывно связан многократно упоминаемый поэт («дарами изобилен» и «любимый небесами» - синонимичны); налицо ритмическое сходство - Пушкину оставалось только отсечь лишнее.
Начиная с лицейской лирики Пушкин постоянно демонстрирует своё короткое знакомство с темой Хвостова (набором общих мотивов, словесных формул) в современной ему поэзии и постоянно вызывает маститого певца на диалог для пополнения и расширения этой темы.
Кроме шутливой игры с образом Хвостова, Пушкин в течение всей жизни вёл с Хвостовым и другой диалог – серьёзный. Многие темы развивались ими параллельно: тема астрологии, холеры и царского поведения во время эпидемии, верности, ободрения-одобрения сильных мира сего, темы потомства и многие другие23 ; в ходе диалога возникали мотивные и текстуальные переклички. Хвостов внимательно следил за творчеством Пушкина; неоднократно заимствовал пушкинские выражения - приведём лишь несколько примеров:
Пушкин:
Что толку не спросившись броду
Вослед Державину парить
(«Другу стихотворцу», 1814)
Хвостов:
Умеешь низкое с изящным разделять
Или с Державиным парить под облаками…
(«Дмитрию Максимовичу Княжевичу, 1827 года»)
Пушкин:
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна...
(«Онегин»,1, XX)/
Хвостов:
Пространства тесного едва приметный дол –
Для па (pas) затейливый широкий гладкий пол.
Покорствуя смычку, по ткани им послушной
Плясали, прыгали – хоть бы полувоздушной24
Со зрелища в раёк пускай нельзя спрыгнуть…
(«Барону А.А.Дельвигу, 1827 года»)
Пушкин
Старик Державин нас заметил
И в гроб сходя благословил
Хвостов
Румянцев, в гроб сходя, оставил нам залоги
(«На смерть графа Румянцева, государственного Канцлера, 1824»)
А ведь диалога с Графом не чурались и другие поэты. Хвостовиана обширна, но читая сочинения Вяземского, Воейкова, Дмитриева, навеянные творчеством Хвостова, понимаешь, что в них нет ничего, чего бы уже не коснулась ирония Графа. Получается, что современники вели диалог с «образом Хвостова», созданным самим Хвостовым, т.е. играли в игру, предложенную тем, над кем смеялись и шутили.
«Наш Хвостов»25, - сказал Пушкин. И не пришло ли время отряхнуть пыль с сочинений Хвостова и признать его равноправным и влиятельным участником поэтического диалога, без чьего голоса наше представление о русской поэзии конца 18-начала 19 века будет неполным?
2.Все выделения жирным шрифтом сделаны мною – О.Д.
Сочинения Графа Д.И.Хвостова цит по: Полн. собр. стихотворений графа Хвостова: В 7 т. 3-е изд. Спб., 1828—1834.
Сочинения А.С.Пушкина цит. по: Пушкин А.С.Полн. Собр. Соч.: В 10-ти т. Л., 1977-1979.
3.Начинается это стихотворение призывом:
Покинь гробницу, тень Пиндара…
Перед нами ещё одно подтверждение пристрастия Хвостова к теме путешествия между мирами мёртвых и живых.
4.Кстати, Хвостов и сам иронически обыгрывал в стихах свой благоприобретенный графский титул:
Хвала Суворову, я Граф не так давно
(«Расилову»,1813)
6.И то, что «дар убог и голос не громок» - тоже не запретная тема; Хвостов постоянно об этом говорит.
9.См. об этом: О.Л.Довгий. Тритон всплывет. Хвостов у Пушкина. //Граф Д.И.Хвостов.Сочинения.М., 1999. С. 51.
11.Рука Фонвизина ещё вспомнится и Хвостову:
Но жаль – его сразил безмерно рок,
Но если б руку он, язык ему оставил,
Фон-Визин бы ещё Скотининых убавил
(«К портрету Фон-Визина, Российской Академии Члена, скончавшегося 1792 года»»)
и найдёт применение у Пушкина:
страшна Фонвизина рука…
14К этому стихотворению Хвостов делает примечание: «См. в сочинениях А.Е. Измайлова замысловатую басенку «Поэт и чёрт», ч. 2, стр. 6».
15.Снова интертекстуальный привет современникам – Н.М.Карамзину («Мои безделки»), И.И.Дмитриеву («И мои безделки»); а заодно и Державину, у которого также найдутся «мои безделки»:
Поищем! – Нет. Мои безделки,
Дела обыкновенны мелки,
Чтоб нас заставить обожать.
Безумно столько уважать
(«Мой истукан», 1794)
Цит. по: Г.Р.Державин. Стихотворения. Л.,1981. С. 95.
17Если можно допустить, что в «Онегине» пробка полетела в потолок независимо от хвостовской, посланной в 1814, то в стихах Хвостова 1828 года, посвящённых другу Пушкина, отрицать желание маститого певца передать поэтический привет Пушкину, очень трудно. Хвостов услышал у Пушкина свой мотив – и хочет, чтобы Пушкин об этом знал.
18Это тоже один из многочисленных случаев хвостовской игры с пушкинскими мотивами.
Ср.:И чувств изнеженных отрада
Духи в гранёном хрустале -
из кабинета Онегина
22.Кроме иронического восхищения хвостовским поэтическим даром, здесь, несомненно, содержится и намёк на увлечение Хвостова астрологией.
23.Мне уже приходилось слегка коснуться этой богатой темы: см. О.Л.Довгий. Тритон всплывает. Хвостов у Пушкина//Граф Д.И.Хвостов. Сочинения. М.. 1999. С. 46-71.
