Любимые герои

•  

• А.В.Волков.

  "Площадной Графов".

   

•  

В 1804 году свет увидела «Наука о стихотворстве» – «сочинение г-на Боало, переведенное стихами с подлинника графом Хвостовым»; как всякое поэтическое детище последнего, она тотчас же привлекла внимание любителей острого словца. Иван Крылов откликнулся на очередной труд маститого пиита такой эпиграммой:

 

«Ты ль это, Буало? …Какой смешной наряд!


Тебя узнать нельзя: совсем переменился».


Молчи! Нарочно я Графовым нарядился;


Сбираюсь в маскарад».




 

Дидактическая, учительная роль изящной словесности имела сугубую значимость для графа Хвостова. Во-первых, он был истинным приверженцем классицизма, наставленным на поэтическую стезю ещё Михаилом Матвеевичем Херасковым; во-вторых, к началу XIX века литераторы не слишком ревностно соблюдали в своих сочинениях те правила, по которым творили как поэтические наставники графа – Ломоносов или Сумароков, так и сам граф – и это не могло его не удручать. Чтобы составить представление о важности для Хвостова вопросов литературы и литературного воспитания, достаточно просто перечислить заглавия некоторых его опусов: «О пользе критики», «О ложных критиках», «Об истинном критике», «О красоте российского слова», «О пользе словесности» и даже цикл «Совет юным питомцам муз», включавший в том числе послания «Определение поэзии, древность оной, о даровании поэта; поэзия греческая и европейская» и «Об изящной природе, о единстве узла, о том, что есть собственное (Originalite) в певце, о различных родах поэзии, о правильности языка и вкусе поэта». Словом, учил Дмитрий Иванович охотно, прибегая для этого и к авторитету литературных мэтров – перевод «Поэтического искусства» Буало тому свидетельство.

«Маскарад» из крыловской эпиграммы – чрезвычайно меткое определение для переводческой манеры графа Хвостова. Буало в своём стихотворном трактате, наряду с изложением теоретических основ классицизма, представил картину литературной жизни тогдашней Франции. Хвостов в своём переводе переносит читателя в причудливый мир, населённый как реальными, так и вымышленными лицами различных стран и эпох. В начале поэмы Буало нападает на своего современника, поэта Сент-Амана, автора поэмы «Спасенный Моисей»; Хвостов довольно точно передаёт это:

Иной кропатель рифм, жестокой музам враг,


Чертя стихами вздор лишь углем на стенах,


Нахальным голосом на высоту дерзает,


И в бегстве торжество евреев оглашает,


Надеяся догнать Пророка у степей,


Бежит с тристатами погрязнуть средь морей.


 

Выпад Буало против Карель де Сент-Гарда, сочинителя эпопеи «Хильдебрант, или Сарацины, изгнанные из Франции», граф также считает необходимым перевести:

 

Сколь чуден тот Певец, которым был избран


Для прославления безвестный Хильдебран.


 

Впрочем, эпитет «безвестный» переводчик добавил от себя: Буало, предпочитавший поэмы на сюжеты из античной мифологии, в принципе не мог вытерпеть в качестве героя эпопеи средневекового короля вне зависимости от его известности, будь то даже прославленный Карл Великий.

И в то же время вместе с французами 17 века в число героев поэмы с лёгкой руки графа попадают и его современники и соплеменники. Иногда они вытесняют своих французских коллег, как сделал русский книгопродавец Сленин с французом Барбеном:

Творенью этому читатель очень рад:


У Сленина его берут все нарасхват.


Иногда же они вполне мирно друг с другом сосуществуют; так, французскому архитектору Мансару граф Хвостов дал в компанию Тома де Томона, будущего строителя Санкт-Петербургской биржи:

Так точно рассуждал, как Томон, иль Монсар.


Буде читателю заблагорассудится, на парижских подмостках предстанет сумароковский «Хорев»; в стихах:

Иные всех убранств лишили Мельпомену,


Готовы бесом звать Родрига иль Химену.


Хвостов предлагает при желании заменить героев «Сида» на «Хорева иль Ильмену». А парижский комик на Пон-Неф по воле графа развлекает русских холопьев:

Мне кажется, его единственная цель –


О празднике смешить холопьев у качель.


Однако и этим переводчик не ограничивается: среди расшитых камзолов, строгих фраков и мужицких армяков тут и там мелькают шутовские наряды вымышленных персонажей. В примечаниях к переводу граф Хвостов оговорил этот приём: «Впрочем, переводчик Стихотворной Науки, применяя правила ея к словесности вообще и особенно к Российской, старался, сколько мог, заменять французские имена русскими». И ладно бы эта замена производилась повсеместно – переделка «на русский салтык» произведений европейской словесности была обычной переводческой практикой ещё XVIII столетия, да и в XIX веке нередко встречалась (вспомним хотя бы «Ольгу» Катенина или переводы Курочкина из Беранже); но под пером графа «Наука о стихотворстве» превратилась в подлинную смесь «французского с нижегородским».

Весьма показательно обращение Хвостова с Пьером Ронсаром: когда Буало излагает историю французской поэзии от Вийона до Малерба, Хвостов сохраняет упоминание о главе «Плеяды»:

 

Ронсард упрямился идти стезей готовой,


Кроил и портил всё, – и путь устроил новой.


 

Однако метящие в Ронсара стихи в начале второй песни переводчик выпускает, оправдывая это тем, что они «относятся единственно к Французской словесности и Французским писателям», и заменяет французского поэта условной фигурой Клита – со времён Кантемира частого героя сатирических сочинений русских писателей:

 

У Клита пастушок угрюмой средь лугов


Перенимает речь грубейших мужиков.


Вслед за Клитом выходят и другие его собратья по перу:

Писатель чистенький наверное худой.


Лестюхин и Слезин, – вы на доске одной.


Первый, надо полагать, творец надутых од, второй – кропатель сентиментальных повестей, фигуры для русской литературы начала 19 века весьма характерные. Эти двое заменили собой целый ряд упомянутых в «Поэтическом искусстве» ныне забытых современников Буало. Но самой знаменательной замены удостоились Сирано де Бержерак и Пьер Мотен:

Милее Бредорет, надуто-дерзновенный,


Чем площадной Графов, морозом порожденный.


 

С графом Хвостовым произошло то, чего опасался шекспировский герой: «вернулись к луку пущенные стрелы». Прозвище «Графов» как нельзя лучше подошло для него самого, обыгрывая не только его страсть к сочинительству, но и графский титул. Сам Хвостов, конечно, не подразумевал под ним кого-либо из тогдашних писателей: «имя вымышленное и такое, что я сам его употребляю в моих и сочинениях и переводах, означая через Графова худого стихотворца». Эпиграмму Крылова можно считать той самой точкой, где вымышленное имя перестало быть условным и намертво прикрепилось к конкретному лицу – что особенно важно, не без участия самого этого лица. Подобная судьба ожидала и нашего знакомца Клита – в эпиграммах Пушкина и его лицейских товарищей под этим именем скрывается Кюхельбекер. Вслед за Крыловым «Графова» подхватили и другие литературные недоброжелатели графа:

 

«Что так ты похудел?» – Не сплю вот третью ночь!


Не мучился такой бессонницей я сроду!


«Безделица! Могу помочь:


Сегодня же пришлю тебе Графова оду».


(А. Е Измайлов)


 

Ага, плутовка мышь, попалась, нет спасенья!


Умри! Ты грызть пришла здесь Дмитриева том,


Тогда как у меня валялись под столом


Графова сочиненья!


(П. А. Вяземский)


 

Определение «морозом порожденный» тоже обернулось против Хвостова, хотя оно ему и не принадлежит, а восходит к Буало; именно «холодность» стихов графа нередко ставилась ему в упрёк:

 

Как иногда поэт Хвостов,


Обиженный природой,


Во тьме полуночных часов


Корпит над хладной одой.


(А. С. Пушкин, «Тень Баркова»)


 

Наконец, и сам «маскарад» из крыловской эпиграммы мог быть подсказан хвостовским переводом: среди сочинений Клемана Маро в нём упоминаются «на рифмах маскарады» (своего рода сценарии для придворных увеселений). Интересен в этом смысле и эпитет «площадной», применённый к Графову: у Буало подобного эпитета нет, однако Мотен, против которого он здесь выступает, славился своими фривольными стихотворениями – возможно, от этого и отталкивался переводчик. Кроме того, «площадной» вызывает ассоциации с балаганом, маскарадом – что как нельзя лучше соответствует общему настроению переведённой поэмы: «Наука о стихотворстве» в переводе Хвостова становится своего рода маскарадным действом, где стираются границы времени и пространства, где Пьер Корнель чуть ли не под руку прогуливается с Александром Петровичем Сумароковым, а парижские улицы населены русскими подьячими и холопьями. И стихотворец, неожиданно придумавший эпиграмматическое прозвище для самого себя, был бы почётным гостем на этом празднестве.

Литературная судьба Дмитрия Ивановича Хвостова поистине парадоксальна: имя его как главного российского графомана известно всякому, но подлинное творчество и личность графа долго оставались совершенно неизвестными, будучи заслонены анекдотами, эпиграммами и пародиями. Но не время ли прояснить истинный поэтический облик графа-стихотворца? Ведь реальность порой куда причудливее всех литературных легенд.