Книга, которой давно нет в продаже

О.Л.Довгий, А.Е.Махов

"12 зеркал Пушкина"

Близнецы-Близнецы.

Петр I

(9 VI 1672— 8 II 1725) — первый Российский император,

Кто придал мощно бег державный
Рулю родного корабля.

«Петр Великий ... один есть всемирная история», — так считал Пушкин , которого Цветаева в свою очередь считала «последним подарком России Петра».
Читая «Историю Петра», испытываешь ощущение, что Пушкин глядится в Петра, как в зеркало. В личности императора поэт видит черты, свойственные и ему самому: «Себя как в зеркале я вижу...» Психологическая близость переплетается здесь со сходством судеб, — и все это не уходит от взгляда Пушкина-наблюдателя. Укажем на некоторые из общих черт, явившихся поэту в зеркале Петра, — и попробуем сказать и о том, чего поэт не мог или не хотел сам выразить.
И Петр, и Пушкин родились в четверг (в счастливый день Юпитера, — добавит Астролог).
Умер Петр 28 января. Пушкин — 29 января. Оба перед смертью испытают страшные, нечеловеческие боли в нижней части живота.
В жизни обоих огромную роль играло имя Наталья. У Петра — мать Наталья Кирилловна, любимая сестра Наталья Алексеевна, в доме которой по ее кончине Петр устроит приют для незаконнорожденных детей; внучка Наталья Алексеевна. В 1714 родится дочь — Наталья; 27 мая 1715, то есть почти в день рождения отца, она умрет. В 1719 Екатерина родит еще одну дочь — и ее снова нарекут Натальей. Наталья Петровна вторая умрет в возрасте 6 лет 4-го марта 1725 — гроб ее будет выставлен в той же зале, что и гроб Петра; похоронят их в один день. Об имени Натальи в жизни и творчестве Пушкина писали много  ; напомним лишь, что первое его дошедшее до нас стихотворение — «К Наталье», а через два года — стихотворение «К Наташе»; одна из первых возлюбленных — Наталья Кочубей; Татьяна Ларина в черновиках романа — Наташа; невеста Ибрагима в романе об арапе — Наташа; героиня «Графа Нулина» — Наталья Павловна; в семье — две Наташи (жена и дочь); мать жены — тоже Наталья...
Вера и суеверие — особая тема. О суеверии Пушкина, о «таинственных приметах» в его жизни не писал разве что ленивый: тут и «месяц с левой стороны» (жене, 14 сентября 1835), и бесконечные зайцы, злоумышленно перебегающие дорогу в самый ненужный момент, и грядущий белокурый убийца, и упавший во время венчания крест и т. п. Сам внимательный к различным приметам, Пушкин внимателен и к аналогичным наблюдениям Петра: «NB. Петр писал угрозы своему сыну во время поздней беременности жены своей, надеясь на рождение сына» (1715 г.). Пушкин выделил эту информацию особо — и не случайно: и у Петра, и у Пушкина род быстро оборвался по мужской линии; мужская линия Пушкина — на правнуке, Петра — на сыне...
Пушкин постоянно отмечает, что Петр благочестив и вообще «ходил путями Господа», и Бог за это ему (как и царю Давиду, другому своему любимцу, с которым у Петра много общего) многое спускает с рук: «Петр за спасение свое отслужил благодарственное моление» (1689 г.); «Петр во время суда занемог горячкою; многочисленные друзья и родственники преступников хотели воспользоваться положением государя для испрошения им помилования..., но Петр был непреклонен; слабым, умирающим голосом отказал он просьбе и сказал: надеюсь более угодить Богу правосудием, нежели потворством» (1697 г.); «За утушение семимесячного бунта принес Богу благодарение... ; Слова Петра из Давида: «Светильник стезям моим закон твой, боже!» (1705 г.).
Пушкин замечает в Петре то, что о Близнецах мало кто знает: их веру в силу молитвы. Самому Пушкину эта вера была свойственна в высшей степени:

Стал на паперти, дверь отворяет...
Ужасом в нем замерло сердце,
Но великую творит он молитву
И спокойно в церковь Божию входит...
(«Песни западных славян»).

Эту цитату вряд ли кто из исследователей вспомнит. Уж скорее приведут другую:

Прочитала скорым шопотом
То, что ввек не мог я выучить:
Отче наш и Богородице...
(«Бова»)

Близнецы, — объясняет Астролог, — привычно смеясь над всем подряд, смеются и над молитвами. Но это вслух: чтобы не лезли и не приставали; а про себя они очень верят в силу молитвы. Правда, и молитвы у них свои. Общепринятые они почти никогда не могут запомнить — но в «минуту жизни трудную» они твердят такие «молитвы чудные» (придуманные ими самими) и так в них верят, что могут беззащитными встретиться с диким зверем — и вера отведет беду. «Обратитесь с призывом к небу, — оно откликнется», — советует Пушкину Чаадаев (март-апрель 1829), и тот, конечно, не мог не прислушаться к совету друга.
Трагизм и Петра, и Пушкина состоял в несовпадении их демонической быстроты с темпом обычной человеческой жизни. Пушкин, испытывающий невыносимые страдания от чужой медлительности, чутко констатирует то же качество и в Петре: «Петр 3 июня сам прибыл в Дерпт, недовольный медлительностью осады» (1704 г.); «Розену написал он гневное письмо, негодуя на его сонность» (1706 г.); «Петр ... писал датскому королю, жалуясь на медленность и неусердие союзников» (1712 г.); «Беспокоясь о медленности датчан, Петр решился отправиться в Копенгаген торопить транспорт войска» (1716 г.); «Обер-комендант медлил [привезти тело царевны Екатерины Алексеевны], а Петр за то ему пенял» (1718 г.).
Жалобы на медленность, непроворство — как это характерно и для Пушкина! «Я приехал в Москву, вчера в середу. Велосифер, по-русски поспешный дилижанс, несмотря на плеоназм, поспешал как черепаха, а иногда даже как рак. В сутки случилось мне сделать три станции» (Н. Н. Пушкиной, 22 сентября 1832). «Вы ... прислали мне последнее, прекрасное Ваше творение [роман «Аскольдова могила»]; и не слыхали от меня спасибо... Но виноват приятель мой Соболевский, который едет в Москву каждый день и уже седьмой месяц как взял от меня письмо, которое обещался немедленно Вам доставить» (М. Н. Загоскину, 9 июля 1834).
Даже смерти он ожидал от некоего абсолютного воплощения медлительности: от «непроворного инвалида», который влепит ему, — вечно спешащему, торопящемуся, — шлагбаумом в лоб.
Само течение времени порой вызывает у них раздражение своей медленностью. Пушкин отмечает, что были «изданы географические карты, в коих Петр предозначил будущие границы России» (1704 г.). В самом деле: зачем ждать, пока эти границы станут реальностью? Это так понятно Пушкину, на которого выражение «со временем» наводит тоску:

Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги верно
У нас изменятся безмерно... 

Ненависть к окостенелому этикету — и подвижность собственного «я»: страсть к смене имен, к переоблачению, мистификации.
«Петр, получив от Апраксина слишком учтивое письмо (пишет Голиков), отвечает, что он сомневается, к нему ли оно писано; ибо оно с зельными чинами, чего-де я не люблю, и ты знаешь, как в компании своей писать. В другом письме запрещает он ему слово величество» (введение); «Лондон ему нравился, «потому что в нем богатые люди одеваются просто» (1698 г.); «Корабельные мастера звали его Piter Bas, и сие название, напоминавшее ему деятельную, веселую и странную его молодость, сохранил он во всю жизнь» (1697 г.); «Святки праздновались до 7 января. Петр одевал знатнейших бояр в старинное платье и возил их по разным домам под разными именами» (введение).
А вот реакция Пушкина на «слишком учтивое» письмо: «С ума ты сошел, милый Шишков... Если заблагорассудишь писать ко мне, вперед прошу тебя быть со мною на старой ноге. Не то мне будет грустно» (К А. А. Шишкову, 1823). Окостенелый этикет несовместим с подвижностью его личности: вспомним его странные наряды в деревне, его причудливые псевдонимы («Феофилакт Косичкин»), наконец, его стилистические переоблачения.
Сюда же — их невероятная, демоническая подвижность. Все перемещения Петра тщательно, любовно перечислены у Пушкина — и это неудивительно: ведь ему самому «путешествие нужно ... нравственно и физически» (Нащокину, около 25 февраля 1833).
Оба — «несносные наблюдатели», жадные до необычной детали. «Петр ... ездил в Амстердам, где осмотрел кунсткамеру, математические инструменты и минц-кабинеты, звериные и птичьи дворы ... , церкви, между коими полюбилась ему квакерская; в синагоге видел обрезание младенца; посетил он и зазорные дома (бордели) с их садами; видел 20 сиротских домов, дом сумасшедших; собрание ученых; слушал их диспуты» (1697 г.). Как не вспомнить тут из пушкинских странствий — скитания с цыганами, посещение калмычки (с пробой ее чудовищного варева — любопытство преодолело брезгливость!), осмотр гермафродита или героическое испытание на себе турецкой бани (из «Путешествия в Арзрум»).
Самоирония: готовность посмеяться над собой даже в тяжелую минуту. «Из меня познайте, какое бедное животное есть человек», — произнес Петр 16 января 1725, когда водяная болезнь начала жестоко его мучить  . Сравните: «я пренесчастное животное» (Н. Н. Гончаровой, около 29 октября 1830).
При всем величии и возвышенности планов, — вполне циничный интерес к деньгам как таковым. Пушкин, однажды воскликнувший, пародируя Иисуса Христа: «Ведь это кровь моя, ведь это деньги!»  , — мог понять это и в Петре: «...Слух о золотом песке прельщал корыстолюбивую душу государя» (1718 г.).
Петр и народ — в эту область зеркала Пушкин вглядывался особенно пристально. С народом было и полное отчуждение: враждебность с одной стороны и презрение с другой, — то, что Пушкин отметил уже в ранней своей записке по русской истории XVIII в.: «Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон». В эти же годы и Пушкин обратится к народу без всякого уважения: «Паситесь, мирные народы...» Со своей стороны, «народ почитал Петра антихристом», — сказано в материалах к введению. Цензура никогда бы такого не пропустила — но захотелось эту деталь отметить: и не вспомнил ли тут Пушкин, как его самого оренбургские казаки в 1833 приняли за «антихриста»?  . Конец же истории с народом — счастливый: примирение и понимание; «и долго буду тем любезен я народу...» Петр после Полтавской победы въезжает в Москву при «восклицании наконец с ним примиренного народа: здравствуй, государь, отец наш!»; в дни предсмертной болезни «народ толпился перед дворцом». Так будет и в январские дни 1837 на Мойке.
Равнодушные к кровному родству, и Петр, и Пушкин высоко ценили родство духовное. «Я потерял лучшего друга, и в то время, как он более был мне нужен», — Пушкин выписывает эти слова Петра о безвестном авантюристе Лефорте, потому что понимает тут царя как никто другой. «Никто в целом свете не был мне ближе», — сказано о Дельвиге, «брате названом», но отнюдь не «родственнике».
Великодушие — тема, всегда волновавшая Пушкина, и его восхищает «незлобная память» Петра: «Петр пригласил несколько генералов к себе обедать, отдал им шпаги и пил за здоровье своих учителей. Шведские офицеры и солдаты также были угощены... 29-го, в день своих именин, Петр угощал опять пленников» (1709 г.). «Кто жесток, тот не герой!» — восклицает Петр по поводу зверской казни Паткуля Карлом XII  . Это звучит вполне по-пушкински: герой без сердца — тиран. Милость к падшим, «не помня зла, за благо воздадим», — это все уроки Петра, умевшего сидеть «с врагом беспечным за одной трапезой» и не думать при этом, пора подсыпать ему яду или еще рано:

...Он с подданным мирится;
Виноватому вину
Отпуская, веселится;
Кружку пенит с ним одну
(«Пир Петра Петра»)

«Кружку пенит с ним одну», — очень важная деталь! Тут сальерианские штучки невозможны, как невозможно и для Петра и для Пушкина — «пировать с гостем ненавистным»: «пир» еще более несовместим со «злодейством», чем «гений». А мотив пира с бывшим врагом, пира прощения-примирения, у Пушкина появляется уже в первой его поэме:

И с побежденными садились
За дружелюбные пиры.
(«Руслан и Людмила»)

Другой общий мотив — странность. «Странный был он человек...» «Племянник мой совершенный урод», — докладывает Василий Львович Вяземскому (16 мая 1818); в шутку, конечно. А вот что Пушкин пишет о Петре — тоже, конечно, не без юмора: «6 февраля подновил указ о монстрах, указав приносить рождающихся уродов к комендантам городов... Сам он был странный монарх!» (1718 г.). Странный — не только на фоне обычных людей, но и на фоне обычных монархов; самое место ему — в собственной кунсткамере.
Странности, причуды Петра, непонятные современникам, — понятны Пушкину, который во многом их разделяет. Известно, как Пушкин любил ездить на пожары, — и вот он фиксирует каждое проявление этой черты в Петре: «Злодеи думали умертвить государя во время пожара. Щегловитый и Обросим Петров на то и покусились (1689 г.); «Сговорились убить государя на пожаре 22 января 1697»; «Был в С.-Петербурге пожар и тотчас утушен, Петр находился между пожарными офицерами, что и делал обыкновенно» (1718 г.).
Петра отличала совершенно непонятная обычному человеку любовь к бане — а Пушкину понятная: «Указ 1704 о постройке бань в Новгороде и Пскове... Петр почитал бани лекарством; учредив все врачебные распоряжения для войска, он ничего такого не сделал для народа, говоря: «с них довольно и бани»; «Постоянное уменьшение пошлины с бань» (1704 г.). Брезгливостью, ненавистью к тараканам Петр далеко опережал свое время, — и находил тут полное сочувствие Пушкина, полагавшего, что баня — «наша вторая мать» (Н. Н. Пушкиной, 3 октября 1832).
А совершенно непонятное эстетство, отмеченное Пушкиным, — указ «надзирать, чтоб не продавали портретов государевых, безобразно писанных» (1723), — интересно, кто определял качество портретов и степень их «безобразия»? А гастрономическая причуда — любовь к сыру, причем к отвратительному для простолюдина сыру лимбургскому? «Петр ... отменно жаловал лимбургский сыр» (А. К. Нартов) и однажды поколотил тростью своего кухмистера Фелтена за то, что тот допустил уменьшение куска сыра без ведома Петра  . Как тут не вспомнить другого «урода», просившего в письмах: «сыру лимбургского» (Л. С. Пушкину, 22, 23 апреля 1825).
А черный, макабрический юмор, так пугавший иных знакомых Пушкина, его вечная словесная игра со смертью? «Что вы делаете, друзья, и кто из наших приятелей отправился туда, отколь никто не воротился?..» (М. Л. Яковлеву, 19 июля 1831); «Воля твоя будет выполнена в точности, если вздумаешь ты отправиться вслед за Юсуповым; но это дело несбыточное; по крайней мере я никак не могу вообразить тебя покойником» (Нащокину, 21 июля 1831); «Кстати, не умер ли Бестужев-Рюмин? говорят, холера уносит пьяниц. С душевным прискорбием узнал я, что Хвостов жив» (Плетневу, 3 августа 1831); «Ни строчки от тебя не дождешься. Умер ты, что ли? Если тебя уже нет на свете, то, тень возлюбленная, кланяйся от меня Державину и обними моего Дельвига...» (Плетневу, 11 апреля 1831).
И вот, — словно первая проба всех этих милых шуточек, — диалог Петра с голландскими шкиперами: «Слушай, император Питер! Сыр для тебя ... , а пряники отдай молодому сыну». — «Я благодарю вас. Сын мой умер, так не будет более есть пряники»  .
Пушкин, основным принципом которого было «noli me tangere», не может пройти мимо этого качества и в Петре. Пушкин отмечает брезгливость Петра, в том числе и самую редкую ее разновидность — брезгливость акустическую. «24 декабря 1715 скончалась царица Марфа Матвеевна, вдова государя Феодора Алексеевича, при ее погребении запрещено выть как ныне, так и впредь». Эта странность и Пушкину была в высшей степени присуща: «Вчера Нащокин задал нам цыганский вечер; я так от этого отвык, что от крику гостей и пенья цыганок до сих пор голова болит» (Н. Н. Пушкиной, 16 декабря 1831).
Обладавшие повышенным чувством личной границы, они оба ревностно оберегали ее. «Лакеи никогда не являлись у стола, — писал о Петре Голиков, — ибо он обыкновенно говаривал о них: «Я не хочу, чтобы они были при том зрителями, как я сижу за столом»  . И Пушкин всю жизнь вел войну с досужими наблюдателями, «лакеями» и у стола, и у дверей его дома. «Что это со мною делают журналисты? ... как можно печатать партикулярные письма — мало ли что мне приходит на ум в дружеской переписке — им бы все и печатать. Это разбой...» (Л. С. Пушкину, 1 апреля 1824). «Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности ... невозможно: каторга не в пример лучше» (Н. Н. Пушкиной, 3 июня 1834).
В последний год жизни Судьба пошлет и Петру и Пушкину тяжелое испытание: угрозу границам их дома, их семьи. Пушкин не случайно подробно останавливается на истории с Виллимом Монсом:
«В сие время (в ноябре 1724; даже месяц испытания совпадает: Пушкин получил анонимный пасквиль 4 ноября 1836! Ноябрь вообще тяжелый месяц для Близнецов — шестой дом, Дом Болезни — Астролог) камергер Монс де ла Кроа и сестра его Балк были казнены... Императрица, бывшая в тайной связи с Монсом, не смела за него просить, она просила за его сестру. Петр был неумолим (Близнецы вообще не выносят «трагинервических явлений», они могут быть жестоки как ни один другой знак, — судите сами: «При выезде моем из Москвы Гаврила мой так был пьян и так меня взбесил, что я велел ему слезть с козел и оставил его на большой дороге в слезах и в истерике; но это на меня не подействовало», Нащокину, 24 ноября 1833, — Астролог).
Оправдалась ли Екатерина в глазах грозного супруга? по крайней мере ревность и подозрение терзали его. Он повез ее около эшафота, на котором торчала голова несчастного. Один только раз, по просьбе любимой его дочери Елисаветы, Петр согласился отобедать с той, которая в течение 20 лет была неразлучною его подругою» (1724 г.).
Пушкин на редкость категоричен в изложении этой истории: он не сомневается ни в вине Екатерины, ни в ревности Петра. Пушкин убежден в том, что причиной казни Монса была именно ревность (а не взяточничество, которое официально вменялось ему в вину, — но об официальном приговоре Пушкин даже не упоминает). А ведь у Бассевича, на которого ссылается Вольтер и, через посредничество Вольтера, сам Пушкин, есть лишь туманный намек: «Завистники очернили в глазах императора ... отношения к императрице г-жи Балк [сестра Монса, любимица Екатерины] и ее брата»  . Легенда об измене Екатерины до сих пор не подтверждена, — и оснований для категоричности у Пушкина не было.
Однако здесь логика Пушкина — это логика зеркала: подготовительный текст «Истории...» завершался в декабре 1835, когда Дантес уже открыто ухаживал за Натальей Николаевной. Пушкин словно бы поверяет поступок Петра собственной психологией — и словно бы своими глазами смотрит на Екатерину, когда отмечает (7 мая 1724) совсем малозначительное для истории обстоятельство: «За обедом ... стоял ... за императрицей камергер фон Монс».
«Историк — это пророк, обращенный в прошлое», — гласит известный афоризм Фридриха Шлегеля  . Дальнейшее лишь подтверждает эту ироническую двойственность Истории. «16-го января Петр начал чувствовать предсмертные муки. Он кричал от рези... Екатерина то рыдала, то вздыхала, то падала в обморок, она не отходила от постели Петра и не шла спать, как только по его приказанию... 28 января Петр умер на руках Екатерины».
Пушкин настолько глубоко чувствовал свое родство с Петром, что с легкостью выступал в его роли, говорил от его имени. «Первое действие «Петра» я устроил и кончил давно, но за второе не принимался; так и мерещится, что Петр отворяет дверь и грозит дубинкою. Дрожь берет, даже выговаривая это имя», — пишет Погодин Пушкину 3 июня 1831. «Пишите «Петра»; не бойтесь его дубинки, — отвечает Пушкин в конце июня 1831. — В его время вы были бы одним из его помощников; в наше время будьте хоть его живописцем». И дубинку останавливает, и сам, от имени Петра, помощником назначает... В самом деле, какой же Петр — без Пушкина; вернее, без Пушкиных (но не все ли равно?): «Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы» (Л. С. Пушкину, зима 1825).
«Указ 1702 о запрещении иностранцам поединков и драк». Пушкин отметил его. Почему? А почему Петр его издал? Не для того ли, чтобы попытаться защитить Пушкина, свой «последний подарок России», от равнодушной пули «заброшенного к нам по воле рока»?