О. Л. ДОВГИЙ, А.В. КУЛАГИН

      Пушкинское стихотворение «Из Barry Cornwall» и его английский источник [1] .

 Предпослав стихотворению «Пью за здравие Мери…» (1830) заглавие «Из Barry  Cornwall» и эпиграф «Here’s a health to thee, Магу», Пушкин сам отослал читателя к источнику. Стихотворение Барри Корнуолла «Песня («Song») было известно Пушкину по сборнику произведений четырех английских поэтов [2] .  Оно не воспроизводилось в пушкиноведческой литературе, поэтому приводим его полный текст:           

      Song

      Here’s a health to thee, Jessy

      Burns

      Here’s a health to thee, Mary,

      Here’s a health to thee;

      The drinkers are gone,

      And I am alone,

      To think of home and thee, Mary.

      There are some who may shine o’er thee, Mary

      And many as frank and free,

      And a few as fair

      But the summer air

      Is not more sweet to me, Mary

      I have thought of the last low sigh, Mary,

      And thy dimm’d and gentle eye;

      And I’ve call’d on thy name

      When the night winds came,

      And heard my heart reply, Mary.

      Be thou but true to me, Mary,

      And I’ll be true to thee;

      And at set of sun,

      When my task is done

      Be sure that I’m ever with thee, Mary [3]

      Подстрочный перевод:

      «За твое здоровье, Мери, за твое здоровьс; пившие умерли, и мне одному

      (осталось) думать о доме и о тебе, Мери.

      Иные блещут больше тебя, Мери, и многие так откровенны и свободны, и очень

      немногие так честны, но летний воздух не милее мне (чем ты), Мери.

      Я вспомнил твой последний тихий вздох, Мери, и твой темный и ласковый

      взгляд; и я позвал тебя по имени, когда пришли ночные ветры и услышали

      голос моего сердца, Мери.

      Будь только верна мне, Мери, и я буду верен тебе; и на закате солнца,

      когда моя работа окончена, будь уверена, что я всегда с тобой, Мери».

Вопроса о соотношении стихотворения Пушкина с «Песней» Корнуолла впервые       коснулся П. В. Анненков, заметивший, что оно «<...> сохраняет тон подлинника до конца, хотя и разнится в содержании <...>»: [4] . «Это дальнее подражание <...> — писал П. В. Анненков. — В последних стихах Пушкин значительно удаляется от образца своего». Последующие комментаторы, тадиционно называющие пушкинское стихотворение «вольным подражанием» или «вольным переводом», не расшифровывают эти общие характеристики. Стихотворение по-прежнему остается на периферии пушкиноведения, а       замечания П. В. Анненкова, не поясненные автором, — его основополагающей оценкой.

Итак, «сохраняет тон (из контекста слов П. В. Анненкова следует, что он, идимо, имел здесь в виду поэтическую форму. — О. Д., А. К.) подлинника до конца». Что это значит?

«Песня» Корнуолла состоит из четырех пятистиший, пушкинское стихотворение — из трех. Рифмовка различна: у английского поэта —abcca, у русского —ababa. В строфе Корнуолла вторая строка не имеет рифмы, зато вторые строки разных строф рифмуются между собой, образуя сквозную «связку». Пушкин заимствует этот прием у Корнуолла, но идет еще дальше: он строит все стихотворение лишь на двух рифмах. Как и Корнуолл, он заканчивает      первую и последнюю строки каждой строфы именем «Мери». Стихотворение Пушкина написано одним размером — двустопным анапестом [5] ; в «Песне» Корнуолла ритмика варьируется — она действительно песенна: характерны усеченные третья и четвертая строки и продолжительная пятая. У Пушкина песенное начало редуцируется, ибо стихотворение заключено в строгую, «аскетичную» ритмическую форму, при всей ее естественности очень       жесткую. Особенно явно разрушается песенная интонация во второй строфе. Пушкин поначалу, как и Корнуолл, озаглавил стихотворение «Песня» (с таким заглавием оно появилось в 1831 г . в альманахе «Денница»), но затем,  видимо, почувствовал, что из-под его пера вышло лирическое стихотворение в узком смысле слова, и сменил заглавие.

Несмотря на известную справедливость слов П. В. Анненкова, все же нельзя сказать, что стихотворение «сохраняет тон подлинника до конца». Есть, как  мы видели, и существенные различия. Какова же «разница в содержании» (П. В. Анненков)?

«Песня» Корнуолла начинается тостом за здоровье Мери. Но далее читаем: «пившие умерли», «я один», «твой последний вздох», «обращался к твоему имени» — но «пришли ночные ветры» (традиционно мистический образ для английской романтической литературы; из известных Пушкину произведений см. «Город Чумы» Д. Вильсона). Характерно употребление глаголов настоящего совершенного времени: «I have thought» («я вообразил»; в контексте стихотворения: «я вспомнил»), «I’ve call’d» («я позвал»). Все это приводит  к мысли о смерти героини.

Здесь необходимо коротко сказать о поэтической традиции, питавшей, в свою очередь, «Песню» Корнуолла. Эпиграф «Песни» восходит к стихотворению Роберта Бёрнса «Джесси» [6] , посвященному Джесси Леварс — девушке, бывшей   большим другом  Бернса; ее  забота и участие скрашивали его дни во время болезни в последний год жизни поэта.   Стихотворение, открывающееся тостом: «Here’s a health to  ane I lo’e dear...» («Здоровье той, которую   я так  люблю...»; Корнуолл изменил эту строку в эпиграфе), пронизано   чувством предстоящей разлуки. Джесси посвящены многие стихотворения Бернса. Все они сходны по настроению: покидая мир, поэт благословляет Джесси на счастье и одновременно, как бы наделенный новым зрением, видит будущую судьбу любимой, полную невзгод. Поэт и его возлюбленная «ангел»), хотя оба пока находятся на земле, — но уже разделены невидимой чертой и пребывают в разных мирах. Тост за здоровье Джесси — это тост прощания. Зачин в форме тоста («Here’s a health») характерен: для многих стихов Бернса. Не является ли цитата-эпиграф своеобразной квинтэссенцией решения  Бернсом темы, которая зазвучит в «Песне» Корнуолла? Это тем более вероятно, что возникает еще одна существенная параллель. Героиню Корнуолла зовут Мери. Так звали и нареченную Бернса, Мери Кэмпбелл, умершую незадолго до предполагаемой свадьбы. Ей посвящено множество стихотворений  («К Мери» и др.), в которых поэт обращается к умершей героине. Таким образом, в творчестве Бернса прослеживаются две линии развития интересующей нас темы: 1) обращение к тени ушедшей любимой; 2) прощание покидающего мир поэта с живой, полной сил возлюбленной. Герой Корнуолла тоже взывает к тени, но взывает как к живой, произносит текст — и получает ответ, которого напрасно ждал герой Бернса. «Песня» — своеобразный спор с шотландским поэтом: вера всесильна. Если у Бернса в центре лирической ситуации — прощание, то у Корнуолла — встреча как награда за верность и       веру. У  него встречаются и другие стихотворения, где звучит тема  встречи с  возлюбленной после ее смерти («Заклинание», «Стансы» и др.). Здесь сказалась разница в мировосприятии двух поэтов: поэзия Бернса более «земная»,  Корнуоллу  же  свойственны мистические мотивы. Вероятность,   что   названные   выше   стихотворения Бёрнса читал Пушкин, очень мала. В издании произведений Бёрнса, сохранившемся в библиотеке Пушкина [7] , на разрезанных страницах их нет. Но обращение к стихам шотландского поэта позволяет лучше понять смысл «Песни» Корнуолла и убеждает нас в том, что она создавалась как стихотворение о встрече с возлюбленной после ее смерти.

Вернемся к пушкинскому стихотворению. Оно состоит, как отмечено выше, не из четырех, а из трех пятистиший. По смыслу они соответствуют первому, второму и четвертому пятистишиям «Песни». Третья строфа пропущена. Но как раз она является центральной для раскрытия темы смерти, и ее отсутствие почти лишает «Песню» этого смысла или делает его трудноуловимым. Русский поэт, пропуская одну строфу, избегает нагнетания траурной атмосферы. Пожелание счастья — по словам Н. В. Фридмана, «организующий мотив этой вещи» [8] в стихах Пушкина далеко не однозначно. Безмятежность и идилличность «взрываются» в третьей строфе: «Будь  же счастлива. Мери, // Солнце жизни моей!» (это единственное обращение к героине во втором лице). Никогда лирический герой Пушкина не обращается так к женщине, с которой он сейчас соединен и с которой остается. Это слова прощания. Пожелание счастья обращено, не к обоим героям, а только к героине. Настораживает и идущее от Корнуолла слово «один» в первой строфе. Так или иначе, самой  Мери в стихах нет, как и «гостей». Известно, что Пушкин, переводя стихи  Корнуолла, противопоставлял мистицизму   английского  поэта  конкретность и жизненность своего  поэтического чувства. Так было, например, при работе над «Заклинанием» [9] . И в нашем случае, сравнивая тексты двух стихотворении, можем заметить любопытные параллели. В словах «И мне одному (осталось) думать о доме и о тебе, Мери (Корнуолл) имеется в виду, вероятно, дом не в привычном для нас смысле,   а «дом» как  загробный мир, где должна произойти встреча с любимой. Упоминание «земного» дома вряд ли вписывалось бы в контекст стихотворения. Образ дома появляется и у Пушкина: «Тихо запер я двери». Эта строка имеет траурный подтекст (об этом см. ниже), но внешне образ получает реальность и пластичность.

У Корнуолла  сказано: «И на закате  солнца, когда моя работа окончена...».  «Закат солнца» здесь — закат жизни героя (тот же образ и в «Городе Чумы» Вильсона), «работа» — земное его предназначение. Эти понятия возникают в смысловой перспективе стихотворения, где героев ждет встреча. Образ солнца получает у русского  поэта   своеобразное  решение,  лишенное  всякого мистицизма: «Будь же счастлива, Мери, // Солнце жизни моей!» Прощание здесь своей светлой грустью напоминает   прощание   в   стихотворении   «Я  вас  любил...», 1829):   «<...> Я вас любил  так искренно,  так нежно,// Как дай вам бог любимой быть другим» (III, 188). Мотивы Корнуолла переосмыслены: чувство пушкинского героя более земное. Но эти мотивы не «зачеркнуты»: Пушкин не отказывается он них, даже сознательно сохраняет. Они   (ниже мы остановимся  на еще одной, едва ли не самой важной параллели) ведут к уяснению особого, пока не отмечавшегося в литературе, смыслового плана пушкинского стихотворения. Его героиня названа «пери». Пери — изгнанное из рая воздушное существо в восточной мифологии. М. П. Алексеев отмечал, что этот образ имеет целую традицию в русской поэзии первой трети XIX века, связанную с влиянием Т. Мура [10] . Хотя в ряде приведенных исследователем примеров с пери сравнивается живая девушка, все же почти везде возникают небесные «атрибуты» («Степных небес заманчивая пери», «пери неземная» т. д.). У Пушкина образ не расшифрован. Но знание источника (в котором, кстати, такого слова нет) позволяет соотнести его с женщиной, уже не принадлежащей земной жизни. Напомним, что в пропущенной Пушкиным третьей строфе «Песни» Корнуолла говорится о ночных ветрах», пришедших, когда герой позвал умершую возлюбленную. Пушкинский образ — более объективированный. Мистицизм английского поэта смягчен и здесь. Даже в творчестве второстепенных и третьестепенных поэтов слово «пери», —  уже на грани штампа, — сохраняло свой подлинный смысл. Тем более оно не может быть  случайным  у Пушкина, в  поэзии  которого больше и не встречается [11] : «<...> у Пушкина 30-х годов нет «нейтральных», не несущих в   себе глубокого поэтического смысла слов <...>» [12] . Может быть, в дан ном случае перед нами своеобразный тонкий расчет на двоякое   восприятие образа, не исключающее разных его значений: «пери» в прямом смысле — и «пери» как поэтический штамп, уже лишившийся остроты образа.

Вернемся к финальной строфе: «Будь же счастлива, Мери...» «В то время ( 1830 г .), — писала А. А. Ахматова, — проблема счастья очень волновала Пушкина. <...> Пушкин так же боялся счастья, как другие боятся горя. И насколько он всегда был готов ко всяким огорчениям, настолько же он трепетал перед счастьем, т. е., разумеется, перед перспективой потери счастья» [13] . Счастье в земной жизни для Пушкина в осень 1830 года —  невозможно. Оно осуществимо лишь в абсолютном состоянии человеческой души. И. Ф. Анненский замечал: «Данная пьеска Корнуэлла, и по имени Мэри, и по эпохе пушкинского вдохновения (1830), нераздельно сочетается для нас <...> с «Пиром во время чумы» Уильсона — Пушкина» [14] . Значит, сочетается с «Пиром...» и стихотворение самого Пушкина. Но связь эта глубже, чем считал И. Ф. Анненский: тост «за здравие Мери» — уже своего рода «пир во время      чумы». В пушкинской трагедии тоже есть такие тосты: «И Девы-Розы пьем дыханье — // Быть может — — полное Чумы!» (VII, 181); «Итак // Я предлагаю выпить в его память, // С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,  Как будто б был он жив» (VII, 175; выделено нами. — О. Д., А. К.) [15] . Эти аналогии делают вариант смерти героини стихотворения еще более вероятным. (Кстати, в «жалобной песне» Мери есть строка-«сигнал», напоминающая о       стихотворении: «Школа глухо заперта» — ср.: «Тихо запер я двери»). Еще одна, опосредованная параллель: в одном из эпизодов известной Пушкину поэмы Т. Мура «Рай и пери» (переведенной Жуковским) пери пролетает над охваченным, эпидемией чумы краем. Любопытно, что здесь соединяются два будущих пушкинских образа. Вообще же связь  «Из Barry Cornwall» и «Пира во время чумы» естественна: источник «Пира...» — «Город Чумы» Вильсона — был помещен в  той же книге, что и «Песня» Корнуолла. «В то время, когда создавался «Пир во время чумы», мысль Пушкина охотно останавливалась на смерти: смерть часто казалась ему близкой, витающей вокруг него» [16] .

Разумеется, нельзя заподозрить поэта в болезненном некрофильстве, речь идет о «глубоком проникновении в одну из загадочных областей человеческого духа» [17] . Напомним еще тост из «Гробовщика», написанного той же болдинской осенью: «Что же? пей, батюшка, за здоровье своих мертвецов»  (VIII, 92). Отсюда — прямой выход к другой болдинской теме — теме приглашения мертвецов («Гробовщик», «Каменный гость»).  «Из Barry Cornwall» связано и со стихотворениями прощального цикла», где звучит тема смерти героини («Заклинание»,   навеянное   тоже   стихами   Корнуолла, «Для берегов отчизны дальной...», «Прощание»). И композиционно оно близко «Прощанию», «Для берегов...». Б. П. Городецкий считал, что образ героини «Из Barry Cornwall» «<...> не относится отдельно ни к одной из тех женщин, которых любил Пушкин и в прошлом, и в настоящем.   Поэт обращается   ко всем им  вместе   и к каждой в  отдельности с благодарностью за то солнце, какое они зажгли в его жизни, со словами привета и пожелания счастья <...>» [18] .

Точная дата написания «Из Barry Cornwall» неизвестна. Автограф его не сохранился. В списке стихотворений, предназначенных для своего сборника 1832 г ., Пушкин пометил его «1830» [19] . Стихотворение датируется предположительно сентябрем-ноябрем 1830 г . (III, 1224), т. е. относится к болдинской осени (сборник со стихами Корнуолла был взят поэтом в Болдино). Соблазнительно предположить, что оно написано позже трех других болдинских «прощальных» стихотворений, ибо соединяет в себе их основные мотивы [20] . В  «прощальных» стихотворениях «Пушкин пробует разные варианты темы, ощущая ее широкие психологические возможности» [21] . Это замечание А. Кушнера помогает уяснить и смысл «Из Barry Cornwall», и его место в болдинском творчестве поэта. Сопоставление его с источником и рядом пушкинских произведений свидетельствует о «широких психологических возможностях» стихотворения; пожелание счастья любимой, прощание с ней на краю темного провала вечности — в средоточие этих смысловых уровней помещена лирическая ситуация стихотворения [22] . Эта смысловая градация условна. Эмоцию       пушкинского лирического героя трудно «расслаивать». Появляются, наверное, и «промежуточные» мотивы. В. А. Грехнев отмечает как одну из особенностей пушкинской лирики «трагическое восприятие времени, отмеренного жизнью другому «я» [23] .      Возможно, эта черта существенна и для ««Из Barry Cornwall» (вновь напомним тост Председателя из «Пира...»: «Быть может — полное Чумы!» (выделено нами. — О, Д., А. К.). Многозначность стихотворения отличает его от «Песни» Корнуолла, поддающейся определенной смысловой характеристике. Становится понятным и отказ Пушкина от перевода третьей строфы «Песни»: он не хотел допустить в свое стихотворение мотив, который не только внес бы  чуждое русскому поэту мистическое начало, но и лишил бы его       многоплановости, сделал бы стихотворением только о смерти. Рассуждая о клишированности интерпретаций художественного произведения в связи с болдинской же трагедией «Моцарт и Сальери», современный исследователь замечает: «<....> порой необходимо все-таки выходить из автоматизмов типа «лошади кушают овес» и «отравители действуют тайно». Традиционное прочтение произведения от этого нередко взрывается. Таким образом вводятся дополнительные основания для повышения семантической   неопределенности, которая есть необходимое условие художественности» [24] . По-своему «неопределенно»  и  вариативно   (вариативность художественного  мышления Пушкина, как известно, — одно из характерных его свойств) и анализируемое нами стихотворение. Нам представляется, что оно не только связано с «прощальными» стихотворениями, но даже имеет по отношению к ним (в конце концов, независимо от хронологии) в некотором роде итоговый, обобщающий характер, как бы совмещает в себе их отдельные варианты. Эта  связь (как и связь с «Пиром...», с «Гробовщиком»)  важна и для  косвенного — за отсутствием   фактических свидетельств — подтверждения принятой датировки стихотворения осенью 1830 года.

В заключение заметим, что отличие своего стихотворения от «Песни» Корнуолла Пушкин подчеркнул сам. Заглавие и эпиграф у Пушкина, как мы уже говорили, звучат как бы в унисон: первое отсылает к автору источника, второй — к конкретному произведению. следующим звеном этой ассоциативной цепочки становится первая строка стихотворения, почти повторяющая эпиграф. Связь с источником закреплена. Здесь поэт явно ориентируется на «Песню» Корнуолла, где именно такая связь эпиграфа и текста. Пушкин и прежде не раз обращался к этому приему («Каков я прежде был, таков и ныне я...»,  «Сонет»), позже так будет в «Памятнике». Но объяснить «скрестившиеся строки» одним лишь желанием, связать  в сознании  читателя стихотворение с источником — явно недостаточно. Эпиграф не только связывает,  но и  отделяет перевод  от оригинала:  он должен браться из другого произведения, здесь же взят из переводимого. Дистанция подчеркнута. Заглавие и эпиграф несут поэтому принципиально различные функции: первое как бы «снимается» вторым.

В  1907 г . В. Сиповский предложил классификацию литературных влияний. Думается, в данном случае перед нами «подражание» или «заимствование»(Сиповский), т. е. тот случай, когда «писатель берет у другого образ, сюжет, картину, не взяв чужого освещения, не усвоив чужого отношения к взятому, сохраняя свой дух независимым» [25] . Добавим,   что    Пушкин   в данном случае  не просто   «заимствует» и  переосмысляет тему Корнуолла: усвоение идет по пути не замены, а усложнения ассоциативного мира произведения. Стихотворение «Из Barry Cornwall», хотя и сохраняет связь с источником  (ведь «вариант» Корнуолла есть у Пушкина), все же строится по законам лирического творчества русского поэта.