О.Л. Довгий

"Ветхий Данте выпадает"

Habent sua fata libeli. Книги в произведениях Пушкина действительно выпадают часто:

Упал молитвенник из рук

(«Монах»)

Из рук упала Петриада

И дикий взор оцепенел

(Тень Фонвизина, 1815)

(Невольно вспомнишь, что заезжий купец взял «две Петриады» за «любимца Тани» Мартына Задеку)

Морфей на все неверный мрак наводит,

Темнеет взор; «Кандид» из ваших рук,

Закрывшися, упал в колени вдруг...

(«Сон», 1816)

А еще герои, да и сам поэт, книги бросают, роняют, жгут, etc. – словом, играют, как хотят. (слово «игрушка» по отношению к книге встретится не однажды).

Не случайно «столетия мы лелеем» забытый на скамье «растрепанный том Парни». Примеров бережного отношения к книге у Пушкина найдется очень немного.

Перед лампадою старик

Читает библию. Седые

На книгу падают власы.

(Но мотив падения все равно присутствует: волосы падают на книгу)

………………………

Старик, закрыв святую книгу,

Застежки медные сомкнул.

(«В еврейской хижине лампада», 1826)

Пушкин начинается с лицейской лирики. Оттуда же начинают свою жизнь все темы, мотивы, метафоры, связанные с книгой. В лицейской лирике, где очень сильны настроения бравады,  наиболее часто книги летят под стол:

Друзья! Почто же с Кантом

Сенека, Тацит на столе,

Фольянт над фолиантом?

Под стол холодных мудрецов,

Мы полем овладеем;

Под стол ученых дураков!

Без них мы пить умеем.

(Пирующие студенты, 1814)

в огонь:

И трубку разжигают

Безрифминым лихим.

(Послание к Галичу, 1815).

В лицейской  лирике в огонь с легкостью отправляются не только чужие, но и свои сочинения:

Вольтера, Виланда читать

Или в минуту вдохновенья

Небрежно Стансы намарать

И жечь потом  свои творенья

(«Послание к Юдину», 1815)

Случается, что книги и вовсе употребляются на цели далекие от чтения:

Чтобы не смять уса лихого,

Ты к ночи одою Хвостова

Его тихонько обернешь...

«Усы» (1816)

Справедливости ради, следует отметить, что Хвостов в поэзии Пушкина принимает эту игру и сам говорит пришедшему из мира иного Фонвизину:

Пускай мой перукмахер снова

Завьет у бедного Хвостова

Его поэмой заказной

Волос остаток уж седой…

(Тень Фонвизина, 1815)

В юности все просто, и легко, играючи решается проблема совмещения несовместимого:

Она не ведает, что дружно можно жить

С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом...

(«К Каверину», 1817)

Тема книги и вина, книги и бокала еще получит свое драматическое развитие:

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

Есть у Пушкина стихотворение - просто колыбель всех тем, мотивов, метафор, которые проявятся в последующем творчестве, и, в частности, связанных с книгой. Это стихотворение - «Городок»:

Захочет — сладко спит,

На Рифмова склоняясь...

(Здесь, наверное, произошло двойное падение: сначала книга выпала из рук, а затем на книгу упала голова заснувшего читателя)

........................................

Друзья мне — мертвецы,

Парнасские жрецы;

Над полкою простою

Под тонкою тафтою

Со мной они живут.

Певцы красноречивы,

Прозаики шутливы

В порядке стали тут.

............................

На полке за Вольтером

Вергилий, Тасс с Гомером

Все вместе предстоят.

В час утренний досуга

Я часто друг от друга

Люблю их отрывать.

............................

Воспитаны Амуром

Вержье, Парни с Грекуром

Укрылись в уголок.

(Не раз они выходят

И сон от глаз отводят

Под зимний вечерок).

................

Кладбище обрели

На самой нижней полки

Все школьнически толки,

Лежащие в пыли,

Визгова сочиненья,

Глупона псалмопенья,

Известные творенья —

Увы, одним мышам!

Кажется, простое перечисление имен, но если следовать за жизнью каждого из этих имен в творчестве Пушкина, получится увлекательнейшее путешествие, причем имена из списка существуют как в виде надписей на книжных корешках («Кандид» из Ваших рук») и как реальные люди: например, тот же Вольтер. В «Бове» Пушкин обращается к нему с просьбой, которая может показаться странной:

«О Вольтер! о муж единственный!

...Будь теперь моею музою...»

В «Послании к Вельможе»(1830):

…Приятель твой Вольтер,

Превратности судеб разительный пример,

Не успокоившись и в гробовом жилище,

Доныне шествует с кладбища на кладбище.

Барон д’Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот,

Энциклопедии скептический причет,

И колкий Бомарше, и твой безносый Касти,

Все, все уже прошли…

Кстати, перечисление имен авторов – прием, который из лицейской лирики перейдет в более поздние произведения:

Стал вновь читать он без разбора.

Прочел он Гиббона, Руссо,

Манзони, Гердера, Шамфора,

Madame de Stael, Биша, Тиссо,

Прочел скептического Беля,

Прочел творенья Фонтенеля,

Прочел из наших кой-кого,

Не отвергая ничего:

И альманахи, и журналы...

В стихотворении «К сестре» идет перечисление книг, обычных для женского чтения, чтения барышни:

Чем сердце занимаешь

Вечернею порой?

Жан-Жака ли читаешь,

Жанлиса ль пред тобой?

Иль с резвым Гамильтоном

Смеешься всей душой?

Иль с Греем и Томсоном

Ты пренеслась мечтой

 – и это перечисление тоже повлечет за собой длинный шлейф ассоциаций и мотивов:

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все;

Она влюблялася в обманы

И Ричардсона и Руссо.

Отец ее был добрый малый,

В прошедшем веке запоздалый;

Он в книгах не видал вреда;

Он, не читая никогда,

Их почитал пустой игрушкой,

И не заботился о том,

Какой у дочки тайный том

Дремал до утра под подушкой.

Жена ж его была сама

От Ричардсона без ума.

(Здесь я просто перечислю темы мира женщин, барышень, которые сами собой возникают в связи с книгой: тут и мотив книжного воспитания, и барышни в очках с французской книжкою в руках, и поступков, которые барышни совершают, уподобляясь героиням романа; и тема отца и дочери: сколько отцов в произведениях Пушкина не заботятся от том, какой у дочки тайный том – Ларин, Троекуров, Муромский; и проблема чтения и нечтения барышень: «Да Ольга не читала их», и модные романы, и много-много чего еще - просто можно написать отдельное исследование).

В связи с описанием женского чтения на ум приходит еще одна метафора: женщина-книга.

Как женщин, он оставил книги..

(Е. О.)

Туда. я помню, ездила всегда

Графиня... (звали как, не помню право),

Она казалась хладный идеал

Тщеславия. Его б вы в ней узнали;

Но сквозь надменность эту я читал (выделено мною – О.Д.)

Иную повесть: долгие печали,

Смиренье жалоб... В них-то я вникал,

Невольный взор они-то привлекали...

Кстати, в «Е. О.»

Я знал красавиц недоступных,

Холодных, чистых как зима,

Неумолимых, неподкупных,

Непостижимых для ума;

Дивился я их спеси модной,

Их добродетели природной,

И, признаюсь, от них бежал,

И, мнится, с ужасом читал (выделено мною – О.Д.)

Над их бровями надпись ада:

Оставь надежду навсегда!

(это ведь тоже ветхий Данте!В рукописи находится эпиграф из V песни «Божественной комедии»:

Но скажи мне: в дни нежных вздохов по каким признакам и как Амур допустил, что вы познали неясные желания? )

В этой ситуации герой не то что зачитывается «Ветхим Данте», а просто в ужасе бежит прочь)

Вообще можно развить тему  понимания книги в широком смысле как всего, что написано и может быть прочитано: тогда сюда попадет и «узор надписи надгробной», и надпись из перевода «Ариостова  Неистового Роланда»:

Туда пешком печальный граф

Идет и над пещерой темной

Зрит надпись — в похвалу забав

Медор ее рукою томной

В те дни стихами начертал...

...

Два, три раза, и пять, и шесть

Он хочет надпись перечесть..

И наконец на свой позор

Вперил они равнодушный взор...

(1826)

И надпись Татьяны на стекле: «заветный вензель О да Е», кстати, тоже как бы выпавшая из рук, недописанная — Татьяну от этого занятия отрывает приезд Онегина.

Случается, что герои Пушкина книгу просто закрывают. Это происходит, когда неважно, какая книга в руках героя, она важна просто как некий знак:

Читать хочу; глаза над буквами скользят,

А мысли далеко… Я книгу закрываю…

(Зима. Что делать нам в деревне? 1829)

«Бурмин нашел Марью Гавриловну ... с книгою в руках… настоящею героинею романа…. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия» («Метель»)

(Книга – элемент ситуации книжной, романной)

Есть еще важный мотив книги чужой. Здесь можно говорить о чтении Татьяной книг в кабинете Онегина, о «старых журналах соседа», о календарях, etc. — но сейчас не об этом.

(Татьяна, «Метель», старые журналы соседа)

Чтенью предалася

Татьяна жадною душой;

И ей открылся мир иной.

Хотя мы знаем, что Евгений

Издавна чтенье разлюбил,

Однако ж несколько творений

Он из опалы исключил:

Певца Гяура и Жуана,

Да с ним еще два-три романа,

В которых отразился век,

И современный человек

Изображен довольно верно..

Хранили многие страницы

Отметку резкую ногтей;

Глаза внимательной девицы

Устремлены на них живей...

На их полях она встречает

Черты его карандаша.

Везде Онегина душа

Себя невольно выражает

То кратким словом, то крестом,

То вопросительным крючком.

......................

Сегодня мне хочется более подробно остановиться на одном из мотивов, все другие упоминая лишь бегло.

Этот мотив — книга-могила.

Тонкая тафта «Городка» превратится в розовую, зеленую и, наконец, в траурную:

И полку с пыльной их семьей

Задернул траурной тафтой..

Полка с книгами из простого предмета мебели превратится в метафору прошлой жизни, вызывающую ностальгию:

...Сейчас отдать я рада

Всю эту ветошь маскарада,

Весь этот блеск, и шум, и чад

За полку книг, за дикий  сад...

Мотив кладбища, возникающий в «Городке», столь любезный Пушкину, соотносится с мотивом книги, причем, и этим мотивом Пушкин играет: слово «кладбище» употреблятся в переносном смысле; но, с другой стороны, поскольку книги служат пропитанием мышам, то можно считать, что слово «кладбище» по отношению к книгам, употреблено в самом прямом смысле (и этот мотив появится вновь в «Послании к Дельвигу» 1827:

Полуизмаранный альбом,

Творенья Фихте и Платона,

Да два восточных лексикона

Под паутиною в углу, -

Предмет занятий разнородных

Ученого да крыс голодных.)

Поскольку «мысль о смерти неизбежной» — одна из любимых тем Пушкина, то, естественно, ход его мыслей приводит к тому, что участь кладбища на полу в пыли может ожидать не только творения Визгова и Глупона, но и его собственные:

Черновик:

Но может быть, и это даже

Правдоподобнее сто раз,

Изорванный, в пыли и в саже

Мой недочитанный рассказ,

Служанкой изгнан из уборной,

В передней кончит век позорный,

Как прошлогодний календарь

Или затасканный букварь.

Ну что ж: в гостиной иль в передней

Равно читатели [черны],

Над книгой их права равны.

Не я первой, не я последний

Их суд услышу над собой

Ревнивый, строгий и тупой.

В черновиках еще было:

С Борисом изнан из уборной

Это тоже реминисценция из ранней лирики:

И, увенчавшись кипарисом,

С французской повестью Борисом

Домой уныло побрели.

(«Записка к Жуковскому», 1819)

Метафора книга-могила возникает уже в ранней лирике:

Во мгле два призрака склонилися главами.

Один на груды сел  и прозы и стихов —

Тяжелые плоды полунощных трудов,

Усопших од, поэм забвенные могилы!

(«Жуковскому»,1816)

В стихотворения «Цветок» метафора развернута; его можно прочитать  как повесть о надгробии над могилой «того» и «той»: книга подобна могиле; цветок – «узору надписи надгробной на непонятном языке»:

Цветок засохший, безуханный,

Забытый в книге вижу я;

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя.

Где цвел? когда? какой весною?

И долго ль цвел? и сорван кем?

Чужой, знакомой ли рукою?

И положен сюда зачем?

На память нежного ль свиданья,

Или разлуки роковой,

Иль одинокого гулянья

В тиши полей, в тени лесной?

И жив ли тот, и та жива ли?

И нынче где их уголок?

Или уже они увяли,

Как сей неведомый  цветок?

Книга и пыль. Как всегда,  Пушкин играет, рассматривает ситуацию с разных сторон. Безусловно, пыль для книг сродни могиле:

Вы разошлися по рукам,

Меж тем как пыльные громады

Лежалой прозы и стихов

Напрасно ждут себе чтецов.

(«Разговор книгопродавца с поэтом»,1824)

Что русский ветреный боярин

Считает грамоты царей

За пыльный сбор календарей

(Родословная моего героя, 1836)

Но, как писал другой поэт, «возможен ход обратный»:

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный...

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет

(Борис Годунов)

Именно так поступает мосье Трике:

Меж ветхих песен альманаха

Был напечатан сей куплет;

Трике, догадливый поэт,

Его на свет явил из праха,

И смело — вместо belle Nina

 Поставил belle Tatiana.

И совсем уже сатирически:

Дней  новейших Тредьяковский

Колдовал и ворожил:

Дурень, к солнцу встав спиною,

Под холодный «Вестник» свой

Прыскал мертвою водою,

Прыскал ижицу живой.

(«Эпиграмма», 1829)

К слову сказать, сам Пушкин был склонен к совершению этих «обратных действий», к воскрешению из праха незаслуженно забытых имен:

Что русский ветреный боярин

Считает грамоты царей

За пыльный сбор календарей

……………….

Вот почему, архивы роя,

Я разбирал в досужий час

Всю родословную героя…

(Родословная моего героя, 1836)

Выпадающая книга невольно заставляет видеть связь книги со сном. Здесь примеров великое множество. Чаще сон чтение прерывает {хотя есть и исключения – все в том же «Городке»:

Воспитаны Амуром

Вержье, Парни с Грекуром

Укрылись в уголок.

(Не раз они выходят

И сон от глаз отводят

Под зимний вечерок)}.

Но, повторяю, все-таки чаще последовательность такая: чтение – сон. Засыпает герой  по двум причинам:

1.Книга неинтересная, засыпает от скуки:

Вильгельм, прочти свои стихи,

Чтоб мне заснуть скорее

(«Пирующие студенты»)

Случается, что герой засыпает и вечным сном, невольно усиливая линию: книга-могила:

Там, где древний Кочерговский

Над Ролленем опочил,

Причем здесь непременно возникает мотив зевания:

Скажи, когда ты не скучал?

Подумай, поищи. Тогда ли,

Как над Вергилием дремал,

А розги ум твой возбуждали?

(«Сцена из Фауста»,1825)

В черновиках 8 главы «Е. О.» было: «над Вергилием зевал»

Зевание невольно продолжает развитие  могильной темы:

И всех вас гроб зевая ждет.

Могилы склизкие, которы также тут

К себе зеваючи жильцов наутро ждут

Иначе говоря, сон над скучной книгой сродни погружению в могилу, смерти.

В случае, если книга интересная («Кандид», «ветхий Данте») герою тоже случается ее недочитать, поскольку чтение плавно переходит в мечты, грезы, а то и пробуждает поэзию:

Читать хочу; глаза над буквами скользят,

А мысли далеко… Я книгу закрываю…

(Зима. Что делать нам в деревне? 1829)

И что ж? Глаза его читали,

Но мысли были далеко;

Мечты, желания, печали

Теснились в душу глубоко.

Он меж печатными строками

Читал духовными глазами

Другие строки. В них-то он

Был совершенно углублен...

(«Е.О.»)

Огонь опять горит – то яркий свет лиет,

То тлеет медленно – а я пред ним читаю

Иль думы долгие в душе моей питаю.

……………………

И забываю мир – и в сладкой тишине

Я сладко усыплен моим воображеньем,

И пробуждается поэзия во мне…

(Осень,1833)

Ленский:

…и, раздетый,

При свечке Шиллера открыл;

Но мысль одна его объемлет...

Владимир книгу закрывает,

Берет перо...

…………

На модном слове «идеал»

Тихонько Ленский задремал…

Интересно «недо»: недочел, недопил. Исследователь творчества Высоцкого непременно вспомнил бы знаменитое:

Но к ней в серебряном ландо

Он не добрался и недо...

Речь шла о метафоре книга-могила. Но, поскольку могила лишь оборотная сторона жизни, то, естественно, самая главная метафора, которая просто лежит на поверхности, – это книга – жизнь:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

(«Воспоминание», 1828)

«Онегин» - недописанная книга. Жизнь - недочитанная книга.

На устах начатый стих недочитанный  затих...