О.Л.Довгий.

Книжная топика у Кантемира и Пушкина.

Под книжной топикой нами понимается вся совокупность мотивов, связанных с книгой.  В данной статье нас будет интересовать жизнь книжной топики на русской почве.
Со всем богатством и разнообразием европейских книжных мотивов русскую поэзию познакомил А.Д. Кантемир, первый русский писатель европейского типа.
Кантемир не скрывал подражательной направленности своего творчества:
Что дал Гораций, занял у француза,
О коль собою бедна моя муза!
Да верно, ума хоть пределы узки,
Что взял по-гальски, заплатил по-русски.

Именно в привнесении европейских тем, мотивов, сюжетов в русскую литературу, в создании её культурного фона видел он свою миссию.
По замечанию Ю.К.Щеглова, «Кантемир, как и Пушкин, находился на перекрёстке европейских культурных течений и не менее свободно, чем Пушкин, владел интернациональным языком поэтических стереотипов и дизайнов». Произведения Кантемира стали культурным фоном, «литературным бессознательным» русской поэзии.

Один из  сюжетов, тщательно разработанных Кантемиром для русской литературы, – книжный.
В творчестве Кантемира возникает основной каркас мотивов, связанных с книгой, – так что каждый последующий писатель, обращаясь к теме книг, невольно оказывается внутри кантемировского сюжета; и ему остаётся только искать новые вариации уже существующих мотивов.
Кантемировский книжный сюжет состоит из трёх частей: 

1.Рождение Книги – многочисленные мотивы авторских творческих мук.

2.Жизнь Книги, вышедшей из рук Автора; мотивы, связанные с читательским произволом.

3.Жизнь Книги после физической смерти Автора. Переход прямого значения слова Книга в метонимическое; начало синонимии Автора и Книги – круг мотивов библиотеки и памятника.

В настоящей статье мы рассмотрим только круг мотивов, связанных со второй частью сюжета – жизнью уже созданной, отпечатанной Книги.
Схема этой части кантемировского сюжета (во многом перекликающегося с метафорой мира как библиотеки) примерно такова:
Центральным персонажем является Книга (понимаемая как предметно,  так и метонимически и персонифицированно) – именно вокруг неё вращаются Автор, Книгопродавец, Читатель. Книга у Кантемира и субъект (она наделяется свойствами «ненавидеть», «скучать», «желать»   в  паре «Книга – Автор») и объект (часто просто «негодная бумага» – в паре Книга – Читатель-Враг). Сюжет предусматривает широкий, но вполне обозримый круг мыслей, эмоций, действий  каждого персонажа  по отношению к Книге.

Автор по отношению к Книге  — отец:
…Не к таким воспитана от меня ты нравам…

любовник:
…а ты знаешь,
Как я сам, любовник твой, когда мне наскучишь,
Тебя, сжимая, верчу ...

Книга может рождаться легко – когда невзыскательный Автор не отягощает себя лишними трудами:

Невежда той всем своим доволен бывает…
…Счастлив тот, кто, на одной ноге стоя, двести
Стихов пишет в час один, и что день, полдести
Измарает…

и в страшных муках:

И когда стихи пишу, мню, что кровь пущаю.
Кончив дело, надолго тетрадь в ящик прячу.
Пил и чищу потом, и хотя истрачу
Большу часть  прежних трудов, новых не жалею …
Труды свои двадцать раз я вновь зачинаю,
Как три строчки напишу, то две замараю...
Поневоле каждый день, как гвоздем прибиты,
Черню листы иль слова, высправне забыты …

Поначалу Автор обладает на Книгу абсолютными правами. Мотив  вечного недовольства Автора своим творением находит крайнее выражение в желании уничтожить его (разорвать или даже сжечь):

Не  пощадил, боязлив я, своей работы,
Лист написав, два или три изодрал, исхерил …

Особое место в сюжете занимает драматический момент прощания Автора с Книгой, когда Автор теряет над Книгой все  права. Здесь целая серия мотивов: отпускания Книги на волю, её скитаний по чужим рукам, предвидения всевозможных невзгод (забвения, хулы, использования не по назначению, книжной лавки  – возникает имя Книгопродавца  («У Сосиев в лавке»); пыли, моли как губителей книги, перечисления никем не читаемых произведений («с Бовою, иль с Ершом»)  – соседей Книги по пыльным полкам, тревог за её дальнейшую судьбу:

Когда уж иссаленным время ваше пройдет,
Под пылью, мольям на корм кинуты, забыты
Гнусно лежать станете, в один сверток свиты
Иль с Бовою, иль с Ершом; и наконец дойдет
(Буде пророчества дух служит мне хоть мало)
Вам рок обвертеть собой иль икру, иль сало …

Многие из этих мотивов в перечислены в Примечании к стихотворению «К своей книге»: «Нетрудно усмотреть, что сие письмо служило предисловием в книге, в которой собраны были Горациевы творении. Говорит он в той книге как к сыну, который, наскучив жить под опекою и надсмотром отцовским, ищет скинуть узду и на волю выйти. Отец ему изъясняет, в какие бедства он себя подвергает, и напоследок, не могучи его унять, дав ему некие наставления, пущает его на волю» .
Кантемир активно использует мотив обращения Автора к своим стихам:

Ин пойди, беги, куды тянет тебя воля, —
Выпущенной, уж тебе возврату не будет …
Не без вреда своего презирают дети
Советы отцовские. В речах вы признайте
Последних моих любовь к вам мою. Прощайте .

После того, как произошло прощание, Книга переходит во владение Книгопродавца, Читателя – и сюжет рисует реализацию (или опровержение) предсказаний Автора.

Случается, что и сам Автор выступает в роли Книгопродавца:

Или стихи посылать то в Лондон, то в Вену,
Продавать их за деньги, кто даст больше цену …

Книгопродавец реализует многие мотивы, возникшие в воображении Автора при прощании с Книгой; имена многих Книгопродавцев, с лёгкой руки Кантемира, становятся достоянием поэзии:

К Вертумну, книга моя, кажешься и к Яну    
Смотреть,хочется тебе, сиречь, показаться
Чиста и украшена у Сосиев в лавке,
… Когда ж, измята в руках черни, впадать станешь
В презрение, или моль, праздна, молчалива,
Кормить станешь, иль, сальна, сошлешься в Илерду…

Именно у Книгопродавца Книга ждёт своего Читателя. Будет это Друг или Враг – решает судьба.
По сюжету Кантемира, качество Книги далеко не всегда связано со  счастливой судьбой у Читателя. Бывает, что  самые пустые книги пользуются популярностью:

Правда, все его стихи слабы и унылы,
Можно видеть — сочинял, не знаючи силы;
Однако ж, не бессчастны, можно то сказати,
Найдет купца продавать и глупца читати …

А бывает (и очень часто), что достойные книги долго пылятся в забвении, ожидая своего часа. Кантемир вводит в русскую поэзию мотив сравнения старых книг и старых вин по принципу их  драгоценности.

Книги, и старинные гадателей свертки —
Буде для того, что сколь старее, столь лучше
Греков сочинении и римлянов книги.
… Буде стихи, как вино, лучше становятся
Со временем, знать бы я хотел, в сколько точно
Лет стихи могут достичь вышню свою цену …

Заметим, что у Кантемира мотив улучшения качества книги от времени  по аналогии  с вином дан в сатирическом ракурсе – а русская поэзия станет использовать этот мотив без всякой иронии:

Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд …

Мотив книги, понимаемой метонимически, вновь возникает в связи с размышлениями Кантемира о судьбе его книг после смерти:

Я и себе не хочу докучной прислуги:
Ни в воску видеть себя вылита дурнее,
Ни выхваленным в стихах глупых быть желаю,
Чтоб не краснеть мне с такой почести обильной;
И с писцом моим в один ящик непокрытый
Уклав меня, не снесли в ряд, где продаются
Ладан, перец, и духи, и прочие вещи,
Кои ввертываются в негодну бумагу …

Здесь мотивы второй части кантемировского книжного сюжета соприкасаются с мотивами третьей (топикой Памятника – продолжения жизни поэта после смерти); а «ящик непокрытый», в котором заканчивает свои дни Книга, очень напоминает гроб – и протягивает ниточку к излюбленной пушкинской метафоре книга-могила.

Читатель, согласно сюжету Кантемира, бывает двух типов:

Читатель-Друг сродни Автору. Для него Книги – друзья. Стоящие на полках тома – круг избранных друзей, которым Читатель предпочитает  общество современников:

Где б, от шуму отдален, прочее все время
Провожать ,
Исследуя всех вещей действа и причины

Кантемир вводит мотивы книг-друзей и мёртвых друзей, библиотеки и местоположения книг на полках в зависимости от читательских предпочтений. Один и тот же Читатель для разных Книг оказывается Другом и Врагом. Книгу нелюбимую ждёт печальная участь:

Книгу их изданную стыдно читать миру,
В пыли гниющу, червям оставленну, сиру …

Враг. Читатель, иронизирующий, выворачивающий наизнанку всю патетику перечисленных выше мотивов, связанных с Читателем-Другом.

Читатель-Враг вводит свой круг мотивов: книги губят здоровье:

Приходит в безбожие, кто над книгой тает, —
Критон с четками в руках ворчит и вздыхает …
(оба значения глагола «таять»  — млеть от удовольствия; физически уменьшаться, исчезать —  особенно второе, слышатся в этой фразе, усиливая убедительность позиции врага чтения); книги отрешают от общества; чтение (и писание) книг не приносит богатства; противопоставления книги вину с явным предпочтением второго:
Кто над столом гнется,

Пяля на книгу глаза, больших не добьется
Палат, ни расцвеченна марморами саду…
…Что же пользы иному, когда я запруся
В чулан, для мертвых друзей— живущих лишуся,
Когда все содружество, вся моя ватага
Будет чернило, перо, песок да бумага?
В веселье, в пирах мы жизнь должны провождати:
И так она недолга — на что коротати,
Крушиться над книгою и повреждать очи?
Не лучше ли с кубком дни прогулять и ночи?

И естественным для того, кто выбирает вино, оказывается использование такой вредной вещи как книга на иные нужды – оборачивание кудрей:

Медор тужит, что чресчур бумаги исходит
На письмо, на печать книг, а ему приходит,
Что не в чем уж завертеть завитые кудри;
Не сменит на Сенеку он фунт доброй пудры …

или оружие в домашней драке:

Но вдруг вижу, что свечи и книги летают,
На попе уже борода и кудри пылают …

Интересно проследить за игрой мотива употребление книги не по назначению : в стремлении  физически уничтожить Книгу внешне сходятся позиции Автора, недовольного своим трудом, и Читателя-Врага. Но это кажущееся сходство ещё больше подчёркивает их внутренний антагонизм. (Хотя Книге, по большому счёту, всё равно: брошена она  в огонь разочарованным Автором или сожжена в результате семейной драки).
Тут возникает мотив усыпления стихами, очень полюбившийся русской поэзии:

…Иль войди на катедру, поучая сильно,
Где бы слышатели твои заснули умильно …
И что чтецов я своих зевать не заставлю …

Вот – в самых общих чертах – основные мотивы второй части кантемировского книжного сюжета, где на первый план выдвигается Читатель. Как видим, у Кантемира всё очень чётко и ясно; все персонажи разведены по полюсам.
В таком виде книжный сюжет (в его русском изводе) достался русской поэзии – и вся  русская книжная топика живёт внутри этого сюжета, варьируя его мотивы, наращивая новые ветви на заданный Кантемиром ствол. Проследить жизнь книжных мотивов, идущих от Кантемира, в творчестве разных русских писателей – задача очень заманчивая.

К Пушкину мотивы сюжета пришли после путешествия через всю русскую литературу XVIII века — путешествия столь долгого, что исходная точка даже забылась: например, как самую близкую аналогию стихотворения «Городок» (1815), тематическим ядром которого является описание библиотеки с краткими и афористичными характеристиками поэтов разных веков и стран , обычно указывают стихотворение Батюшкова «Мои пенаты» .  Безусловно, Батюшков – ближайший по времени источник. Но во-первых, ближайший не значит единственный (а Пушкин с творчеством Кантемира был знаком хорошо); во-вторых, Батюшковское стихотворение (там, где речь идёт о библиотеке) – построено по рецепту Кантемира, игравшего в художественном мире Батюшкова очень важную роль .
В XX-м веке Маяковский поставит на полку и автора «Городка», и себя самого, продолжая традицию  метонимического  восприятии Книги:

После смерти нам стоять почти что рядом:
Вы на Пе, а я на Эм …

В перечислении писателей Пушкин выступает в роли Читателя-Друга, живущего в определённом кругу избранных книжных «мёртвых друзей»:

Друзья мне — мертвецы,
Парнасские жрецы …
и (именно в силу этой избирательности вкуса – вполне в русле кантемировского сюжета) Читателя-Врага в отношении тех авторов, которым не посчастливилось попасть в круг избранников:

Кладбище обрели
На самой нижней полки
Все школьнически толки,
Лежащие в пыли,
Визгова сочиненья,
Глупона псалмопенья,
Известные творенья —
Увы, одним мышам!

Кантемировский мотив летающих в драке книг Пушкинскому капризному Читателю пришёлся по душе: книги летят под стол:

Друзья! Почто же с Кантом
Сенека, Тацит на столе,
Фольянт над фолиантом?
Под стол холодных мудрецов,
Мы полем овладеем;
Под стол ученых дураков!
Без них мы пить умеем .

(здесь Пушкин продолжает кантемировскую традицию противопоставления книг и вина и в своей браваде как бы солидаризируется с Читателем-Врагом, предпочитающим книгам вино)

в огонь:

И трубку разжигают
Безрифминым лихим

В лицейской  лирике в огонь с легкостью отправляются не только чужие, но и свои сочинения:

Вольтера, Виланда читать
Или в минуту вдохновенья
Небрежно Стансы намарать
И жечь потом  свои творенья

Как видим, всё делается в соответствии с рецептами Кантемировского сюжета. В творчестве Пушкина находим множество примеров использования книг на самые невероятные нужды .

Пушкин легко решает кантемировскую проблему совмещения несовместимого – книги и вина; кантемировские мотивы углубляются, обогащаются; возникают книжные метафоры, которые органично войдут в сюжет и на законных основаниях продолжат  свою жизнь в творчестве последующих поколений поэтов.

Воспомнив старину за дедовским фиялом,
Свой дух воспламеню Петроном, Ювеналом …

…Она не ведает, что дружно можно жить
С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом ...

Пушкин подхватывает кантемировский мотив старых книг и старых вин, насыщает его новыми смыслами за счёт всё новых сопоставлений.
У Кантемира старое вино и старые книги; Пушкин расширяет  границы сравнения:  старое вино и «печаль минувших дней».
Кантемировский мотив сравнения книги и вина у Пушкина перекликается с мотивом прощания Автора с Книгой – существующим у Пушкина и самостоятельно:

Иди же к невским берегам,         
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум и брань …

и  в параллели с мотивом книги-вина:

Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим .                                        

Пушкин придаёт мотиву трагическое звучание, вводя префикс «не до»: не дочел, не допил. Приём будет подхвачен русской поэзией: В. Высоцкий построил на нём целое стихотворение:

Но к ней в серебряном ландо
Он не добрался и не до...

Кантемировский мотив книга – вино у Пушкина в расширенном виде выглядит так:
Книга – вино (бокал) – жизнь.

Пушкинское «не до…» неуклонно ведёт к его излюбленной книжной метафоре  — Книга-могила, возникающей уже в ранней лирике:

Во мгле два призрака склонилися главами.
Один на груды сел  и прозы и стихов —
Тяжелые плоды полунощных трудов,
Усопших од, поэм забвенные могилы!

Тонкая тафта «Городка» превратится в розовую, зеленую и, наконец, в траурную:

И полку с пыльной их семьей
Задернул траурной тафтой ...

Постоянным спутником метафоры книга-могила у Пушкина является мотив выпавшей книги

Поскольку «мысль о смерти неизбежной» — одна из любимых тем Пушкина, то, естественно, ход его мыслей (как и  в сюжете  Кантемира) приводит к тому, что участь кладбища на полу в пыли может ожидать не только творения Визгова и Глупона, но и его собственные:

Но может быть, и это даже
Правдоподобнее сто раз,
Изорванный, в пыли и в саже
Мой недочитанный рассказ,
Служанкой изгнан из уборной,
В передней кончит век позорный,
Как прошлогодний календарь
Или затасканный букварь…

В стихотворении «Цветок» метафора развернута; его можно прочитать  как повесть о надгробии над могилой «того» и «той»: книга подобна могиле; цветок – «узору надписи надгробной на непонятном языке».

Кантемировский мотив книга и пыль тоже развивается у Пушкина в кругу мотивов жизнь-смерть. Безусловно, пыль для книг сродни могиле:

Меж тем как пыльные громады
Лежалой прозы и стихов
Напрасно ждут себе чтецов …

Но «возможен ход обратный»: Пушкин смотрит на каноническую ситуацию и с другой стороны:

Когда-нибудь монах трудолюбивый
Найдет мой труд усердный, безымянный...
И, пыль веков от хартий отряхнув,
Правдивые сказанья перепишет …

В сущности это продолжение и развитие мотива старых книг, приобретающих от времени бОльшую ценность.
Сам Пушкин был склонен к совершению этих «обратных действий», к воскрешению из праха незаслуженно забытых имен:

Вот почему, архивы роя,
Я разбирал в досужий час
Всю родословную героя …

Мотив пыли-книги-жизни  не останется незамеченным в русской поэзии:

Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула …

В кантемировском каноне мы отмечали мотив связи книги и сна. Пушкин разрабатывает этот мотив очень активно и всесторонне – и тоже при помощи мотива выпадающей книги.
Герой у Пушкина часто засыпает от скуки:

Вильгельм, прочти свои стихи,
Чтоб мне заснуть скорее …

…Скажи, когда ты не скучал?
Подумай, поищи. Тогда ли,
Как над Вергилием зевал
А розги ум твой возбуждали?

Непременно возникающий мотив зевания над книгой подключает могильные мотивы:

И всех вас гроб зевая ждет …

…Могилы склизкие, которы также тут
Зеваючи жильцов к себе наутро ждут …

У Пушкина сон над скучной книгой сродни погружению в могилу, смерти.
Но пушкинский Читатель может не дочитать и интересную Книгу (из рук выпадают и «Кандид», и «ветхий Данте») —когда чтение плавно переходит в мечты, грезы, а то и пробуждает поэзию (в этом случае Пушкин вводит в кантемировский мотив усыпления стихами качество сладостности):

Огонь опять горит – то яркий свет лиет,
То тлеет медленно – а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.
……………………
И забываю мир – и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне …

А пробуждение поэзии — вполне может привести к созданию новой Книги. Круг замыкается.
Мотивы кантемировского сюжета возникают у Пушкина в новых ситуациях. Книга-вино-могила – у Пушкина всё это звенья единого сюжета, имя которому – жизнь.
И, с отвращением читая жизнь мою …
«Онегин» – недописанная книга. Жизнь – недочитанная книга.
Пушкинское философское развитие книжных мотивов  и метафор, по  сути являющееся повествованием о жизни, далеко отстоит от простого и ясного кантемировского книжного сюжета. Но «растрёпанный том Парни», лелеемый столетиями как знак принадлежности к Пушкину, — это отголосок кантемировского мотива мёртвых друзей; знак Книги, становящейся в сознании потомков синонимом её Автора.